ИИСУС ХРИСТОС ПРИЗЫВАЕТ К СЕБЕ УЧЕНИКОВ

И когда пришло время, Иисус Христос, помолившись Богу, призвал к Себе искренних и чистых душою людей, чтобы они стали Его учениками и помощниками. А мы называем их апостолами.

Толпы народа следовали за Иисусом Христом, они жаждали сами услышать Его слова, исполненные любви и упования. Однажды неподалеку от моря Галилейского собралось великое множество людей. Стремясь подступить поближе, они оттеснили Спасителя почти к самому берегу. Он увидел стоявшие там у причала две лодки. Рыболовы выбрались на берег и промывали сеть. Иисус Христос спустился в одну из них и попросил владельца ее, Симона, немножко отплыть от берега и, усевшись в лодку, учил народ. А закончив наставления, сказал Симону: «Отплыви подальше на глубину и закинь сети свои для лова».

Симон Петр приходит в изумление

На протяжении многих лет Симон занимался рыболовством. У него был немалый опыт, и он прекрасно знал, когда и как следует ловить рыбу. Со своим братом Андреем они рыбачили всю ночь, но ничего не смогли поймать. Недоверчиво сказал он Спасителю: «Наставник, мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть». Они с Андреем забросили сеть в море и поймали такую уйму рыбы, что даже сеть у них порвалась. Они позвали своих товарищей Иакова и Иоанна, находившихся поблизости на другой лодке, чтобы те пришли и помогли им вытащить рыбу. Иаков и Иоанн были братьями, сыновьями Зеведея, который, как и дети его, занимался рыбной ловлей. Вытащив сеть, рыбаки пришли в изумление, их охватил благоговейный ужас. Они никогда и не помышляли, что возможен такой огромный улов.

Иисус Христос — Господь!

Когда Симон Петр увидел, что произошло, он сразу понял, что только Сам Господь мог совершить подобного рода чудо. Он припал к коленям Спасителя и сказал: «Отойди от меня, Господи! потому что я человек грешный». Симон Петр не считал себя достойным даже для того, чтобы просто приблизиться к Господу. Но Иисус Христос сказал ему: «Не бойся; отныне ты будешь ловить не рыбу, а человеков». И вытащили рыбаки обе лодки свои на берег. С того дня оставили они лодки и свой промысел, и последовали за Христом вместе с другими Его последователями.

Иисус Христос призывает новых учеников

И призвал Иисус Христос сборщика податей по имени Матфей, чтобы он также стал одним из Его учеников. Подобно галилейским рыбакам, Матфей навсегда оставил свое занятие и последовал за Спасителем. А потом Иисус Христос отправился в Галилею и увидел там человека, которого звали Филипп, и сказал Ему: «Иди за Мной». Филипп же пошел и нашел друга своего Нафанаила, и привел его, чтобы он своими глазами увидел и убедился, Кто их зовет. И стали они Его учениками.

Двенадцать апостолов

Потом же взошел Спаситель на гору помолиться и провел всю ночь в молитве к Своему Отцу. Когда же настал день, призвал Иисус Христос к Себе многих учеников Своих и избрал из них двенадцать, которых назвал апостолами. И последовали они за Ним, чтобы всегда быть рядом, участвовать во всехтрудах Его, разделять с Ним и радость и беду. Это были: Симон, которого Спаситель назвал Петром, Андрей, Иаков, Иоанн, Филипп, Варфоломей, Матфей, Фома, Иаков сын Алфея, Симон, прозываемый Зилот, Иуда сын Иакова, а также Иуда Искариот, который потом стал предателем.

ДО ВОСКРЕСЕНЬЯ

…На «рю Дарю» слишком хорошо поют. Слишком! Ах, знаю, чего вы от меня ждете: начну сейчас вспоминать де­ревенскую церквушку на родине, да как я туда к Светлой заутрени ходил, да как талой землей пахло, а народ, в это время, со свечечками… Но у меня никаких подобных воспо­минаний нет. В деревне я ранней весной не бывал, в церковь меня в детстве не водили, только в гимназии, в гимназическую; а там какая уж трогательность! Рос в городской, интеллигентно-обывательской семье и сам вышел интеллигентом-обывателем: всем интересовался — понемногу; в университете преимущественно политикой (в такой кружок попал), но тоже не до самозабвенья. Церковью и религиозными вопросами не интересовался никогда. На этот счет уж было установленное мнение, его мы и держались.

Кончил университет, надо было в военную школу идти, но тут как раз случилась революция, я и остался. И почему-то мы, т. е. я и некоторые из нашего кружка, очутились в левых эсерах. Главный был Гросман, а другие, особенно я, так, сбоку припека. После октября завертело, и вскоре я всех из виду потерял. Долго рассказывать, ну, словом, через год, или мень­ше, — я и сам не знал, кто я такой, не до левого уж эсерства, а просто чувствовал себя зайцем, которого травят и все равно затравят. Сидел подолгу и как-то, случайностью чистой, ока­зывался на улице. Но теперь знал: попаду в третий раз — кончено. А не попасть было нельзя: такое время наступило, что стали брать решительно всех и отовсюду, из домов, с улиц, с базара, из-под моста, из театра— значит, не скроешься.

Я уж почти и не скрывался. Не жил, правда, нигде, — то на барке заночую, а то попросился раз к хозяйке знакомой, девицы у нее разбежались, — а ее еще не трогали. Во второй раз, впрочем, не пустила.

И завяз я в тоске. Такая тоска, и не она во мне, а именно я в ней сидел. Смотрю сквозь нее на все, как сквозь жела­тин, — и все мне омерзительно, и панель, и дома, и больше­вики… Хожу тоже как в густом желатине: ноги едва двигаются. Раз подумалось: это предсмертная тоска; верно, такая она и бывает.

Наконец, взяли.

Я предполагал, что сейчас и конец. Однако держат. До­просов не было, время уж очень горячее, некогда. Такое горячее, что в камеру к нам все подваливали, да подваливали, без всякой меры. Я привык за прежние разы, — и ко всему уже привык: меня никто не мог бы от прочих оборванцев отличить, а главное, я сам себя как-то не отличал; но тут становилось тяжко. Они и сами, верно, увидали, что некуда: начались выводы. Я опять подумал, что в первую партию угожу, — давно сидел, — да они, черт их знает, по какому порядку выбирали, заметить было нельзя.

Сначала разгружали тихо, только чтоб с новыми не при­бавлялось, но зато после, как пошло, — беда. Камера, конечно, стала бешеная, не выдерживали. Утром еще туда-сюда, а ближе к ночи — вой, плач, хохот. Были и совсем помешанные. Это всегда так, это и раньше я видел, но тут уж дошло до чрезвычайности.

В крайнем углу у нас было трое тихих. Один большевик, столяр, толстоносый: все шепотом, страшно, ругался и по­вторял: ото не большевики, я сам большевик, это живорезы! Сказал — и еще скажу!»Но тут же плакал. Другой — мальчик, паршивенький, дикий. Молчал, как немой, озирался, и вдруг задрожит — целый час продрожит.

Из новых сначала ничего, а осмотрятся — и они взбесятся.

Вдруг пошел слух один: будто из выводных, кое-кого, по строгому отбору, ведут не прямо, а сначала «в кабинет». А там уж будто судьба твоя в твоих руках… Что ж вы думаете, повеселела камера. Всякий стал надеяться, без малейших даже оснований, — вдруг попадет в отбор? А там уж…

Основания были — у меня, потому что отбор-то, по до­полнительному слуху, делал товарищ Гросман, и я догадался: мой Гросман. Давно потерял его из виду, а говорили, как будто: пошел в гору. Вот она где, гора: в здешнем кабинете.

Но мне было все равно. Тоска все завалила. Скорей бы уж; вызовет Гросман — пусть. Не вызовет — тоже пусть. Скорей бы только.

Но все — нет. Очищали же сильно: десять новых, а берут по двадцати и больше. Раз навели новых порядочно, разно­шерстые какие-то, всякие. Сунули одного в наш угол, сверх комплекта. Смотрю — старик. Полненький, лысина, а сзади седоватые волосы длинные. Поп! Бывали у нас и попы, да не помнилось особенно. Этот, как новенький, сейчас разго­варивать. Глазами моргает, но ничего, не беспокоится. Мне стало досадно, что он, видимо, не понимает, куда попал. Рассказываю ему в трех словах: на допрос вряд ли попадете, и так далее. Он ничего. Тулупчишка у него был, мешок небольшой, — с краю стал пристраиваться. Я, говорит, нена­долго, так много места не надо.

— Почему уверены? — спра­шиваю.

— Да из ваших же слов заключаю. А мое дело прямое.

За что кто взят — у нас не говорили, уж по той причине, что никто этого не знал. Попик же мой словоохотливый мне объяснять, — камера гамела, так он мне почти в ухо, — что взяли его будто за рыжую кобылу. Рассказывал пространно, я, от нечего делать, прислушался и стал понимать.

Из села привезли, откуда-то из-под Вышнего Волочка. Там он попил двадцать лет, со всеми жил хорошо и будто привыкли к нему. Потом началась эта, как он выразился, «будоражь», и свои, на местах, еще ничего, а наезды хуже, наезжать стали беспрестанно. Как третьего дня служил — налетела их туча, пьяные верхами; спешились и лезут в шапках в церковь. Его схватили, — тут он что-то долго рассказывал, поиздевались, должно быть, изрядно, — вывели на паперть.

Гляжу я, середь них наш же Федька Босмаников, солдатом уходил, ничего был парень, теперь шапка на затылке, комиссар, и орет: докажи, что не контрреволюционер, Богом накланялся, поклонись моей рыжей кобыле! Ну и все за ним невозбранно, — поклонись да поклонись, а нет — у нас мандат, нам тоже строго, хоть и наша власть.

— Ну, и что же?

— А что же? Мандат так мандат. Они не разумеют.

— Да кобыле-то вы поклонились? Ведь они только всего и требовали?

— Только всего. А что вы думаете, господин, или как вас величать, товарищ, — достойно мне, алтарю предстоящему, рыжей кобыле кланяться?

Я ничего не ответил. Дико мне это было. Столяр-большевик, рядом скорчившись, захохотал шепотом: «А стенке предстояще хочешь? Вместо кобылы на живопырню. Больше­вики тут, что ли? Живорезы!»

Попик очень серьезно на него поглядел, очень серьезно, и как-то, совсем просто, сказал:

— Мне что хотеть; что Господь хочет. Не хочет Господь, чтоб я рыжей кобыле кланялся, так я и не кланяюсь.

Поп этот, — отцом Виренеем (Иринеем?) он назвался, — сильно стал меня изумлять. Главное, совершенным своим уверенным спокойствием, веселостью даже. Я все-таки поду­мал: не понимает. Ведь чепуха же, пьяные, рыжая кобыла… и сюда. Эдакая чепуха!

Но он отлично понимал. Он каждый день, — я видел, — готовился. Придут в камеру — он ничего. Уйдут (еще не сегодня, значит!) — он опять ничего. Я все ждал: посидит, осмотрится, схватится?.. Нисколько. В грязи нашей, в духоте, в вони, в гаме, в вое, — сидит себе на полу, на мешочке (тулуп у него не то свистнули, не то сам отдал кому-то), шепчет, — молитвы, очевидно, читает, — а лицо приятное, будто так и надо.

Теперь позвольте досказать кратко, впрочем, и время было краткое: может, неделя, а может, дней десять. Заинтересовало меня чрезвычайно, как он не поберег себя из-за такого вздора, да мало себя — старуху-попадью бросил, прихожан своих покинул, — а хорошие, говорит, были из них, жалко! — и теперь так уверенно готовится, не боится.

Выспрашивал; но он немногословен был насчет этого, точно не понимал, чего тут можно не понимать. «Да меня же, говорит, Сын человеческий постыдился бы; какая же мне была бы польза?» — «Это вы про Христа, что ли, отец Вириней?» — «А про кого же? Никакому человеку нет пользы сберегать себя, хуже потеряет».

Через краткие слова, а больше через то, что я воочию видел, какая ему польза, — вошло все это в меня клином. Так занялся, что и тоска — ничего, и камера — ничего: все слышу, вижу, понимаю, как оно ужасно, а ужаса не чувствую. Даже сроднились они у меня, и Вириней, и гам, и ожидание, — не сегодня ли? Столяр будто не слушал нас, но, должно быть, слушал: затих ругаться. И про других я стал замечать, которые дольше сидели; нет-нет — тянутся в наш угол. Под конец, как вспоминаю, я совсем утерял время: будто это навсегда, и камера, и выводы, и Вириней, и я. Между тем не удивился, когда пришли, — спешкой, как обычно, — и в счет попал Вириней. Я только вскочил за ним, и когда солдат оттолкнул меня прикладом от него и от столяра (столяр тоже попал), я остался в каком-то недоумении. Виринеева лысая голова была еще близко, обернулся ко мне, ручкой помахал: — «Прощай, миленький! Я ведь ненадолго! Прощай, до воскресенья!» Кричу ему — что? когда? А он опять, уж из толпы, сквозь стук и вой: «До воскресенья! до воскресенья только!»

Мальчишка дикий так туг завизжал пронзительно, по-бабьи, что все заглушил, да визжал, без перерыва, минут десять. Уж давно ушли, а он все визжит. Я уши сначала заткнул, а потом привык, — хоть бы и на всегда это визжанье около меня.

Хорошенько не помню, а, кажется, на другой же день попал в партию и я.

Подробно не рассказываю, не стоит; действительно, по дороге ввели меня к Гросману; только вышло это молниеносно; он на меня взглянул, я на него, и сказал ему всего два слова — Он тотчас дверь открыл: «Присоединить!» — и меня присоединили. Думал, поведут нас куда-нибудь в подвал. Нет, наружу вывели, на грузовик, и повезли. Ночь была теплая, весенняя, воздух меня почти обеспамятил. Везли долго, я мало что понимал, от воздуха. Кто-то сказал рядом: «теперь до вос­кресенья последние»… И обрадовался, что «до воскресенья»…

Помню едва-едва, что ужасная была спешка; сырая земля; густые кусты. Потом мелькнули огоньки; и все.

Вам неизвестно, но поверить мне можете: существовали тогда такие люди — разные, между ними девушки интелли­гентные, — которые брали на себя опасное дело, прямо смер­тельное: где расстрел (тогда часто это под городом, в ук­ромных местах) — они, при малейшей возможности, старались пробраться туда — сейчас после. Потому что в горячие вре­мена, при спешке, ночью, — постоянно оставались недострелянные. Забросают пока валежником, или чем, — и назад. Чтобы как следует — приезжали потом.

Было излюбленное место, — мое, — там кустов много. Туда и ходили эти, у кого я, после, раненный лежал, в домишке ихнем, в поселке, недалеко. Выжил, без доктора, и ничего, по веснам только грудь болит.

Их — не семья, разные люди; профессор был, две кур­систки, одна барышня с архитектурных курсов, дьякон клад­бищенский… Но поверьте, никогда я таких людей ни раньше, ни после не видал. В ихней лачужке я окончательно и привел в порядок все, что с собой из камеры унес и через кусты протащил. Без них… да что говорить, что было бы без них! А они еще помогли, — научили.

Летом, едва поправили, ушел на Финляндию. Нельзя было, ради них. И так двое, еще при мне, пропало.

Вот я и говорю: что клином вошло, того выбить нельзя. И уж оттуда, где мой Вириней, я не уйду до самой… до самого воскресенья, как он говорил. То есть из церкви пра­вославной. Я и здесь-то осел, хоть трудно было устроиться, потому что здесь храм. Но скажу вам по совести: в здешнем храме не все мое сердце. Я начал с того, что слишком хорошо поют на «рю Дарю». И повторяю: слишком. Для меня, по крайней мере. Как вам выразить? Сидел Вириней на полу, на асфальте черном, камера гамела, выла, ревела, выводов ждала, безумствовала, — и осталось это во мне цельно; но не ужасом осталось, а так — будто прислушаться… и где-то под визгом, под ревом, услышишь ангельское пение…

Здесь же оно, почти что ангельское, прямо дается, не нужно и прислушиваться: всякий сразу тронут. Камеры ни­какой будто на свете не бывало. А ведь она есть. И все мне чудится, что сторонкой ее не обойти, не сделать, как ни старайся, чтоб ангелы с неба прямым путем нисходили…

Может, искушение, но вам признаюсь: когда уж очень хорошо поют, душа в горния унесется, — вдруг я, сквозь ангельское-то пение, начинаю тот вой и рев слышать. И ужасаюсь…

Вы улыбнетесь, а я раз даже сон видел: стою будто в храме, благолепие; поют — ну, концертно. А рядом Вириней, как был, в дырявом ватном подряснике, и лысой головой качает, шепчет мне в ухо: чего ты, миленький, здесь, ведь некогда! А слушать — лучше услышишь, потерпи до воскре­сенья…

 

1926 г.

Зинаида Гиппиус (1869- 1945)

 

 

 

 

 

 

 

ОЛЬГА  АКИМОВА

Редактор газеты «Вестник Александро-Невской Лавры»

 

ПОЗНАТЬ СЕБЯ И ПОБЕДИТЬ СЕБЯ

 

Возможно, мое утверждение спорно, но, когда мы говорим о человеке, мы всегда говорим о Боге. Обыденное восприятие жизни словно «замыливает» тот факт, что человек — Божие создание. В круговерти дел и событий мы, конечно, вспоминаем, что «все под Богом ходим», что управляет нашей жизнью Создатель. Но живем-то мы! Тихое, незримое Его присутствие мягко, оно не лишает нас воли действовать и жить даже тогда, когда мы безмерно от Него далеки.

Но, по-моему, самое удивительное — это то, как Господь выбирает момент встречи с отдельным человеком. К кому-то Он приходит еще в детстве, кто-то встречает Его в юности, а некоторые встречи происходят, как в притче про хозяина виноградника, в последний час. Эта притча ведь не только о «плате» за работу, она еще и о встрече.

Когда я разговариваю с людьми, которые не верят в Бога, я спокойна за них, я знаю, что просто Господь еще не «коснулся» их, что у Него для каждого свое время. А еще — что Он хранит и ведет их, даже таких вот, неверующих. Просто настоящая встреча еще впереди.

Герой моего рассказа настоящий Герой с большой буквы: Герой Советского Союза Валерий Анатольевич Бурков, а ныне — инок Киприан. Личность щедро одаренная, с богатой биографией, наполненной совершенно неординарными событиями.

Звуки колокола поплыли в воздухе, поднимаясь, как самолеты с земли – в небо, будоража и радуя, будя воспоминания. Он надел протезы, поправил звезду Героя Советского Союза на монашеской рясе, расправил плечи и вышел из комнаты четкой военной походкой, по которой никто из посторонних не догадался бы о его тайне.

Вспомнилось детство. Отец – военный летчик. Авиагородок. Разговоры только о полетах. Аэродром, где можно попроситься и посидеть в самолете, изображая, что летишь, хотя все зачехлено, но мальчишеское воображение работает на полную катушку. Вот отец, вернувшись из полета, протягивает ему яблоко, разделенное на две неравные части, и спрашивает: «Какое ты себе выберешь яблочко? А какое Наташе оставишь (младшей сестре — прим ред.)?». И по внутреннему нравственному, еще не осознаваемому, закону выбираешь меньшую часть.

И еще один урок, родом из детства, преподнесенный матерью: как пошел в магазин, а денежка для покупки вылетела из рук и улетела; как потом что-то наврал маме, и её слова, которые запали в душу: «Сынок, никогда не обманывай, говори всегда правду, не надо правды бояться». Врать после этого он уже не мог и со временем привычка превратилась в жизненное кредо.

В невоцерковленной семье (да много ли их можно было найти в бывшем Советском Союзе) его учили совершенно христианским истинам, и наставления эти остались на всю жизнь. Особенно много было разговоров с отцом, который никогда не давил и не читал нотаций, был наставником и другом, и передал свои убеждения сыну. Он говорил: «у тебя есть две задачи в жизни — познать себя и победить себя», «заглядывай себе почаще внутрь». И еще: «сам погибай — товарища выручай». Последнее отец доказал ценой собственной жизни.

Влияние на нас наших родителей трудно переоценить, и если пример перед детскими глазами достойный, то он остается с тобой на всю жизнь – это он, нынешний отец Киприан, знает абсолютно точно.

Опять воспоминание: отец предлагает пойти учиться на следователя, но сын летчика, конечно, не мог выбрать ничего кроме неба, кроме летной службы. 1978 год. Закончено Челябинское высшее военное авиационное училище штурманов. Впереди военная карьера. Дальний Восток. Стремительные ракетоносцы ТУ-16. Рейсы над Тихим океаном. Лётная романтика.

В Афганистане, в «другом небе», летал отец, неся службу в действующей части 40-й армии (ограниченный контингент советских войск в Афганистане- прим. ред.). В 1981 году, когда уже шли боевые действия на территории Афганистана, отец позвал его служить к себе.

Рапорты, сборы, комиссия…Но на комиссии вдруг выяснилось, что ни о какой службе речи быть пока не может, — туберкулез. Долгие месяцы лечения. Отец ждал, но встреча не состоялась. «Сам погибай – товарища выручай», — ведь именно так говорил отец сыну в детстве…

Пандшерская операция 1982 года оборвала жизнь полковника Анатолия Ивановича Буркова. Он находился на борту вертолета Ми-8, попавшего под обстрел крупнокалиберного пулемета. После падения вертолета взорвались бочки с авиационным керосином, находившиеся в десантном отсеке. По воспоминаниям выживших членов экипажа, Бурков дал команду покинуть борт, сам же уходил последним...

Стихотворные, как будто провидческие, строки из письма отца: «Не жалей, мама, я не страдаю, нетрудная жизнь у меня. Я горел, я горю и сгораю, но не будет стыда за меня».

Валерий помнит, как раз за разом писал рапорты, но попытки попасть в Афганистан пресекались главкомом ВВС, который повторял, что «достаточно нам и одного Буркова».

Однако, в Афганистан он, упорный Бурков-младший, все равно попал, правда, позже.

Неисповедимы пути Господни, привыкли мы говорить. Если бы сейчас вернуть то время, что выбрал бы он: необыкновенную биографию, преодоление себя, удивительные события и встречи или здоровье? Кто знает…

Сухие строчки из Википедии: «С января 1984 года Валерий Бурков участвовал в боевых действиях в Афганистане в качестве передового авианаводчика, принимал участие в операциях подразделений 70-й отдельной мотострелковой бригады на территории провинции Кандагар, находясь среди боевых порядков мотострелков, оказывая им огневую поддержку путём корректировки ударов советской авиации по позициям противника.

В апреле 1984 года в ходе боевой операции Бурков был тяжело ранен (подорвался на мине-растяжке), потерял обе ноги. В медсанбате под Кабулом раненый попал к полевому хирургу-ортопеду В. К. Николаенко, который спас ему раздробленную правую руку. В филиале клиники Илизарова Бурков заказал протезы, учился ходить без посторонней помощи, даже без трости. Несмотря на ранение вернулся в строй».

Потом, в многочисленных интервью и передачах, журналисты снова и снова возвращали его в те далекие дни, когда перевернулся целый мир. Это сейчас, когда есть утешение в молитве и разговоре с Богом, легче переносить жизненные тяготы. А тогда мысли о том, почему такое случилось с ним и как жить дальше вполне могли сломить, будь он слабым человеком. Впрочем, крест нам дается всегда по силам. И, может быть, именно таким ты можешь выполнить то, что Господь от тебя ждет.

Снова приходит воспоминание: вот его зовут помочь двум военным, лежащим в военном госпитале. Ребята, также, как и он, лишились ног, но с бедой, свалившейся на них, не справлялись и думали о самоубийстве. Вспоминает, как попросил тогда положить его к ним в палату. Как заехал туда на инвалидной коляске (а он уже давно ей не пользовался, ходил на протезах). Как жил и беседовал с ними целую неделю, а потом совершил настоящий цирковой трюк: выехал из палаты, переоделся в свою лётную форму, надел протезы и с самым бравым видом вернулся, встал в дверях и спросил у «ошалевших» товарищей по несчастью, что им купить в магазине, поскольку он направляется сейчас туда. Шок у «будущих суицидников» был таким сильным, что они «выкарабкались» из своего плачевного состояния, а один из них, уже на протезах, еще прыгал с парашютом, и оба вернулись в строй.

В трудные минуты нас всех поддерживает чей-то опыт преодоления себя. Он, например, почти сразу вспомнил Маресьева. А для кого-то теперь ценен именно его, Валерия Буркова, теперешнего отца Киприана, жизненный опыт.

По небу бегут облака…мысли торопят одна другую. Была такая старая песенка: «Не штурвал, а небо крепкими руками обниму движением одним… Ввысь летя ракетой, падая, как камень, от машины в воздухе я неотделим». Небо всю жизнь с ним: то, в котором он летал; и то, которое называется Небесами, в котором он «летает» теперь, будучи иноком.

А тогда, в середине 90-х, у него складывалась прекрасная военная карьера, учеба в Военно-воздушной академии имени Гагарина (1985-88 годы – прим.ред.), звание полковника (как у отца), служба в Главном штабе ВВС.

В стране уже вовсю шла перестройка и оставаться в стороне, с его-то характером, было совершенно невозможно. Да, собственно, в стороне не удалось остаться никому…

Как объяснить сегодняшним молодым людям, что происходило тогда в государстве под названием СССР, в той стране, которой он присягал на верную службу? Тогда казалось, что мы все вместе освобождаемся от косности, рутины повседневной жизни, от «застоя» брежневского времени, казалось, что всё возможно поправить, сделать лучше, и даже в голову не приходило, что страна, в которой ты родился, изменится до неузнаваемости, поменяв даже свое название; что общество рухнет в страшную яму девяностых и потом долго и мучительно будет выкарабкиваться из неё.

Но в самом начале, в те годы, всё бурлило, шли митинги. Появился первый и последний Президент СССР, которого начатая им перестройка – как камень, брошенный вниз с горы и вызвавший всё сметающую лавину – «смела» с политической арены. А вместе с ним «со сцены» ушли те, кто надеялся и пытался «законсервировать» старую жизнь – членам ГКЧП казалось, что, устранив Горбачева, им удастся удержать страну, практически стоящую на краю политической пропасти.

Но тогда это было как «бой», а он был военным и просто должен был пойти «воевать», только уже как политик… Он попал в «коридоры власти» еще до 19 августа, буквально за две недели до известных событий. 5 августа 1991 был подписан Указ Президента о назначении его советником Президента РСФСР по делам инвалидов. Через год он стал советником Президента Российской Федерации по вопросам социальной защиты лиц с ограниченными возможностями здоровья.

С 1988 по 2009 год – вся деятельность была связана с оказанием помощи людям. Началось все в 1988 году, когда «свеже» учрежденное Всероссийское Общество инвалидов искало кандидатуру, которая бы возглавила Общество. Но тогда он еще заканчивал Академию и отказался от этой штатной работы. Ему предложили на общественных началах войти в состав Центрального Правления и заниматься проблемами афганцев-инвалидов. Так началось новое служение. Сначала это была помощь инвалидам ребятам-афганцам. Работая в этом направлении, он на своем опыте познал многие вещи, начала укладываться определенная система, появилось некое мировоззрение, позволяющее понять, что происходит в социальной сфере и в отношении инвалидов. Естественно, начали вырабатываться некие предложения, которые он потом сформулировал и представил.

Вспомнилось, как в 1991 году, через два месяца после выборов первого Президента России он был назначен Председателем Координационного комитета и советником Президента по делам инвалидов. В тот момент было два вида советников: государственные советники и советники по различным направлениям. Координационный комитет не был чиновничьим органом: все восемь человек, члены комитета, назначались по предложению Председателя комитета Указом Президента. Он сам ввел такое положение, чтобы невозможно было никого по личному желанию уволить. Это был коллегиальный орган, как политический орган по выработке социальной политики Президента в отношении инвалидов. Все было изучено, делалось на научной основе. Он сам к тому времени был уже экспертом в ООН по подготовке руководящих документов для стран-членов ООН в отношении инвалидов от СССР. С 1991 года, когда Советский Союз распался, он представлял Россию. В документах о координации деятельности ООН в отношении инвалидов есть глава, которую прописал именно он. В результате его пригласили на заседание Генеральной Ассамблеи ООН как почетного гостя. Всё шло одновременно со службой в Генеральном штабе. А еще были концерты, с которыми бывшие афганцы ездили по стране (группа «Шурави» — прим.ред). Он был в команде поддержки спортсменов на Олимпиаде. Жизнь «била ключом».

Было радостно, что удалось многое упростить в процедуре присвоения инвалидности; перечень заболеваний, оснований, по которым назначается инвалидность и которые подлежат ежегодному пересмотру, была сокращена. Указ для создания безбарьерной среды для инвалидов, все требования к ее созданию, СниПы были внесены в 1991-93 годах на основании указа, который подготовил комитет. В указе была прописана программа каждому Министерству по созданию безбарьерной среды. Но если в Москве это хоть как-то делалось, то дальше столицы это, увы, не прошло. Вокруг шла «чехарда» и ничего из намеченного не реализовывалось. Были приняты некие «меры соцподдержки»: указ такой был принят на первом заседании правительства, когда цены опускались. В последний момент он тогда сказал: «давайте сохраним льготы для инвалидов, не станем опускать пока цены, оставим регулируемыми, потому что тогда просто катастрофа».

Память напомнила, как в 1991 году, в сентябре, буквально через месяц после путча, он поехал в Генассамблею ООН как спецпредставитель Президента по вопросам Чернобыльской катастрофы. Обсуждались вопросы донорства и другие вопросы по Чернобылю. Ему, как советнику Президента, пришлось давать пресс-конференцию. Никто никогда не учил его протоколу и пресс-конференций не доводилось давать. Да еще в таком статусе. Но он сумел все делать правильно и ошибся только тогда, когда спрашивали, каким он видит будущее: он считал тогда, что после этих событий произойдет укрепление страны, а произошел развал.

Потом живо всплыли в памяти события 1991 и 1993 годов. Он был их активным участником… но тут отдельная тема, сложная. Нелегко это, когда соотечественники оказываются по разную сторону, и непонятно, кто прав, кто виноват. 1991 год. Это были последние пули, которые свистели над головой; это была толпа, которая начала строить баррикады… бешеные глаза, неадекватные люди, готовые убивать, в состоянии эйфории, не понимающие, что с ними можно расправиться в два счета. Наверно, это было жестче Афганистана, потому что там для военного, привыкшего выполнять приказ, было все понятно. Приказы были и здесь, и, наверно, нет ничего страшней гражданского противостояния. Он помнит, как ездил по воинским частям с одной целью — уговорить не применять оружие. «Хватит нам быть дубинкой этих политиков», — ничего другого он не говорил. Хотя был приказ арестовывать всех посланцев Ельцина, но он рассчитывал, что его знают. И он тогда преследовал одну цель – чтобы не было крови.

И в 1993 году цель была та же. Вот тогда он разговаривал с Хасбулатовым, Руцким, Ворониным и всем руководством. Прежде чем туда пойти, переговорил с руководителем совета безопасности Лобовым, с Черномырдиным. Он пошел туда как гарант, что не будет нападения, потому что все боялись, что Ельцин сейчас применит силу. Все прослушивалось. Был оперативный штаб. Альфа отказалась участвовать. И тогда десантникам был приказ штурмовать. А десантники — это солдатики, им приказали, они пойдут штурмовать, у них психология такая. Солдат не рассматривает тактические и стратегические цели. Перед ним нет цели взять высоту, его задача — выжить и победить…

Впрочем, долго останавливаться на тех событиях уже не хотелось. Память наша фрагментарна, мозаика воспоминаний складывается иногда очень причудливо. Вот опять пришла мысль, что главный стержень, конечно, появился в Афганистане, и что именно он не дал ему «полюбить» быть во власти, соблазниться этим очень большим соблазном. Он видел там много хороших людей, но не видел ни одного счастливого.

Этот же стержень и самоирония не дали ему соблазниться деньгами. Хотя попробовал он и это – был свой бизнес. Но почувствовал — бизнес убивает душу. Товар-деньги-товар-деньги. Пока не встанешь на ноги, не организуешь все, не наладишь механизм — это интересно, тем более новое дело для тебя. А потом… деньги захватывают. Человек готов идти на любое преступление. Он переводил деньги в благотворительность, издавал газету… но это всё было не то. Тогда он ушел в подполье. Строил дом, садил сад, сына растил. А потом уже с 2003 года и по 2009 началось повторение пройденного пути. Сначала приняли в клуб героев, там он опять втянулся в предложения, которые нужно было реализовать через Госдуму или правительство. Участие в выборах, политические дрязги, нечистоплотность тех, кто пытался его использовать. Вспоминать об этом неприятно и бессмысленно.

Но, может быть, это тоже было нужно, как последняя капля, для того, чтобы наконец возникло состояние богооставленности. «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может», говорил Сартр. И он пытался ее заполнить, было перепробовано многое из желанного для большинства – карьера, власть, деньги – оставалось только в космос слетать.

Как-то по дороге на дачу он проезжал Саввино-Сторожевский монастырь и решил заехать туда. Дело было перед Рождеством Христовым. И хотя крещен он был еще в 1994 году (родные уговорили), но о Боге не думал и еще ни разу не был на исповеди. Сама история о том, как он пытался поговорить со священником, до сих пор вызывает у него улыбку. А тогда его настойчивое желание «поговорить» позволило ему встретить своего духовника, который был так необходим, поскольку жизненно важных вопросов накопилось много.

О монашестве он тогда и не думал вовсе. Путь, который проходит человек до встречи с Богом бывает иногда длинным, как у него. В 2010 году он пришел к решению служить Богу и – так решил для себя – дал Ему присягу.

Но в этом «новом» Небе он еще должен научиться летать.

Мои первые иконы

У меня дома много икон.

Уже много лет они приходят в нашу жизнь.

Многие из святых изображений я приобретала сама, какие-то подарены мне друзьями, немало было куплено по просьбам детей (в раннем детстве мои детки очень любили ходить в церковь).
Иконостаса, как такового, у меня нет. Иконы стоят по шкафам, висят на стенах. С некоторыми из них связаны дорогие моему сердцу воспоминания, есть особенно «намоленные»…

Но самые первые — два маленьких, оклеенных в целлофан, изображения: святителя Николая Чудотворца и Пресвятой Богородицы с Младенцем Христом…

Эти маленькие иконы — из расколотого брелочка для ключей. Они со мной с 18 лет. Этот брелочек подарен мне институтской подружкой Мариной, на тот момент тоже не воцерковленной, но крещеной, и имеющей хоть какое-то представление о вере и о церкви.

Читать далее «Мои первые иконы»

Библейские истории

Пророк Илия жил около 3000 лет назад во времена нечестивого царя израилського Ахава. Илия предупредил царя, что Бог за его нечестие нашлет на  царство Израильское жестокую трехлетнюю засуху.

Во время засухи и сильного голода пророк Илия по слову Господа направился в город Сарепту. В предместье он встретил бедную вдову, собиравшую хворост. Илия попросил у нее немного воды и кусок хлеба, и вдова поделилась с ним последней  пищей. За милосердие вдовы Бог сотворил чудо: мука в кадке не истощалась и масло в кувшине не убывало.

 

 

 

 

 

Когда же у вдовы умер сын, по молитвам Илии Господь воскресил его.

Был у нас недавно на Руси великий молитвенник протоиерей отец Иоанн Кронштадтский, и была у него мать. И он во всех трудных делах всегда обращался к своей матери. А она была простая и малоученая, а он великий угодник Божий, чудотворец, известный всей России, и не считал унижением для себя обращаться к своей родительнице. Так, дети, и вы поступайте по отношению к своим родителям, и за это Господь обещает вам благо и вечную жизнь. Чти отца твоего и матерь твою <…> да благо ти будет, и будеши долголетен на земли[1]. Почитающий отца своего и матерь свою очистится от грехов и в день молитвы своей будет услышан. Аминь

[1] Еф. 6,2-3.

Из писем оптинского старца иеромонаха Даниила (1875-1953)

Заступница России и невест

4 ноября – день Казанской иконы Божией Матери, пользующейся любовью каждого православного человека. Этот, один из самых чтимых образов Богородицы, находится почти в каждом храме нашей обширной страны. Издревле святая икона считается заступницей и покровительницей русского народа. Ей приписывается множество чудес и удивительных спасений.

Все мы, верующие люди, знаем о чудесном обретении этой святыни в 1579 году в Казани десятилетней Матроной. Все знаем о помощи Казанской иконы Пресвятой Богородицы в борьбе России с поляками в Смутное время, когда заступничеством Пресвятой Девы удалось освободить страну от иноземных захватчиков. Многие слышали о помощи, оказанной Девой Марией через образ её иконы «Казанская», в страшную Великую Отечественную войну, когда Россия находилась на грани катастрофы, и спасло её только чудо,  а точнее Матерь Божия, которая явилась митрополиту Илии из Антиохийского Патриархата и открыла ему, что для спасения страны необходимо вынести чудотворную икону «Казанскую» из Владимирского  собора  и обнести её крестным ходом вокруг города.  А также отслужить молебны перед Казанской иконой Божией Матери в Москве и Сталинграде. Дева Мария поведала  молитвеннику, что Казанская икона должна идти с войсками до границ России. После выполнения этих требований помощь, дарованная русскому народу, не заставила себя ждать. Город Ленинград выстоял, выдержал блокаду; Москва была спасена, немцы в панике бежали хотя ничто не препятствовало их вторжению в пределы города со стороны Волокаламского шоссе. Киев – мать русских городов – был освобождён от фашистов в день празднования Казанской иконы Божией Матери. Калининград был взят русскими войсками посредством заступничества Девы Марии. Ведь именно после молебна, отслуженного перед иконой «Казанская», немцы увидели в небе Мадонну, после чего у них массово отказало оружие. Воистину Казанская икона Божией Матери является «заступницей усердной» земли русской как поётся в её тропаре!

Не забывая о спасительной помощи чудесной иконы, хочется напомнить о ещё одной помощи Богородицы, посылаемой через «Казанский» образ юным девицам, готовящимся стать жёнами. Ведь именно этой иконой на Руси издревле принято благословлять дочь перед свадьбой (отец жениха благословляет сына образом Спаса-Вседержителя). Благословением родители одобряют выбор своих чад, их союз, дают согласие на брак, желают детям счастливой и долгой семейной жизни, всех благ; дают мудрые наставления молодой семью. В наше время многие верующие девицы хотят восстановить эту традицию. Так, как же происходил обряд благословения дочери матерью на Руси?

Перед свадьбой родители отправлялись в паломничество по святым местам. Там они молились о благополучии будущей семейной жизни своих отпрысков и приобретали икону для благословения ребёнка. Икона для столь важной миссии должна была быть освящённой, из монастыря или храма, а не от знакомых и т.п. Сам обряд благословения проводился дома, без посторонних глаз. Благословение испрашивалось до того, как молодые отправлялись венчаться.

Казанская икона Божией Матери олицетворяет собой образ супруги и матери, охраняющей семейный очаг. Считается, что Богоматерь защитит супружескую пару от нищеты и дарует союзу процветание, а также наставит новобрачных на верную дорогу. Кроме того, для женщин Казанская икона Божией Матери имеет ещё одно очень важное значение: ей молятся о рождении детей и защите дома от злых духов. Принимая благословение, невеста принимает через икону многие милости, которые являет Приснодева Мария, и даёт обещание хранить семью.

Иконы, участвующие в благословении, передавались новобрачным и бережно хранились у них как семейная реликвия. Эти святыни привносили в их дом благодать и покой, оберегали молодое семейство.

И вновь, и в семейных делах Матерь Божия «Казанская» является «заступницей усердной», хранительницей и покровительницей всего нашего народа в целом и женщин в частности.

Светлана Медведева

4 ноября — праздник Казанской иконы

С самого начала праздник Казанской иконы 4 ноября был для россиян не только церковным но общенациональным  торжеством. Да и сама икона – это один из самых почитаемых на Руси Богородичных образов.

Ее обретение и прославление связано с Казанью. В 1579 году в этом городе Дева Мария явилась во сне девятилетней девочке Матроне и велела вырыть из земли Ее икону. Вскоре из-под пепелища сгоревшего дома извлекли чудесный образ Пречистой Девы.

Второе прославление иконы, ставшей для нас «иконой-спасительницей»,  связано с трагическими событиями «Смутного времени».

В 1605 году умирает царь Борис Годунов; московские воеводы-предатели убивают его сына, и в столицу въезжает Лжедмитрий I. В 1609 году польские оккупанты входят в Москву. По дотла разоренному царству бродят ватаги разбойников. Изменники-бояре избирают польского королевича Владислава на Московское царство. Православная Русь на краю гибели. Казалось все кончено. Но государство было спасено церковью.

Троицев-Сергиев монастырь не был взят. В 1610 году находящийся в плену патриарх Гермоген призывает всех подняться на защиту веры и Отечества.

Нижегородцы откликнулись на призыв Первосвятителя. Собранное Кузьмой Мининым ополчение возглавил князь Дмитрий Пожарский. Присоединившиеся к нему казанские дружины принесли с собой список с Казанской иконы и передали князю Дмитрию с верой, что Пресвятая Богородица возьмет ополчение под свое покровительство. Перед Ее образом совершались молебны. Наши предки поняли, что все беды обрушились на страну за народные грехи, и стали готовиться к битве постом, молитвой и покаянием. После этого воинство двинулось на штурм оккупированной Москвы.

Эрнст Лисснер (1874-1941). Изгнание поляков из Кремля.

В ночь на 4 ноября по новому стилю (22 октября по старому стилю) 1612 года томившемуся в плену архиепископу Арсению явился преподобный Сергий Радонежский и сказал: «Арсений, наши молитвы услышаны; заутро Москва будет в руках осаждающих, и Россия спасена». Это радостное известие разлетелось по войскам, и, подкрепляемые силой Свыше, русские воины в этот же день штурмом взяли Китай-город (прилегающий к Кремлю район Москвы), а через четыре дня польский гарнизон в Кремле сдался. Страшный зверь по имени «Смута» был повержен.