Учение и труды земные

Еще из глубокой древности до нас доносится призыв мужей умудренных – «Молись и трудись!». Заметим, что молитвой предваряется всякое дело. Именно Он, Господь, подает нам все необходимые силы к достижению успеха, о чем хорошо ведомо пишущему эти строки.

Но «под лежачий камень вода не течет». Как ни хороша и полезна сама по себе молитва, ею одной удовольствоваться мы никак не можем. Никто за нас и вместо нас наших дел не переделает. Посему «на Бога надейся, сам же не плошай». Молись и трудись! Главный труд, к которому призваны мы в детстве, отрочестве и отчасти юности, — это, бесспорно, учение.

Вспомните: Господь нередко называет Своих последователей учениками. Это особенно приятно слышать тем из нас, кто изо дня в день идет проторенной тропой в школу или гимназию, лицей или училище, где приходится проводить (и надеемся, не без толку) большую часть дня.

Во многом сказанное о молитве приложимо и к учению, ибо внимательность и постоянство в занятиях составляют добрую половину успеха. Из этих двух ученических добродетелей складывается прилежание — свойство, необходимое юному христианину.

Однако сколько препятствий встает на пути совестливого ученика! Особенно сильной помехой может оказаться общение, часто вынужденное, с иными друзьями-сотоварищами, которые, к сожалению, не дружат ни с молитвой, ни с учением. Такие Митрофанушки ни сами не учатся, ни другим учиться не дают. А ведь дурной пример заразителен! Когда рядом высмеивают то, что достойно уважения, тогда, поддавшись по слабости души общей атмосфере разгильдяйства и легкомыслия, и прилежный ученик почувствует охлаждение к главной своей обязанности. Вот почему Христос говорит в Евангелии: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее…»[1] Десницей (правой рукой) здесь назван не член тела, но близкий тебе человек, который, рассчитывая на твою дружбу, не только не является примером совестливого отношения к ученическим обязанностям, но, скорее, служит источником соблазна для благонамеренных учеников. Отсечь правую руку на образном языке Евангелия означает разорвать общение с таковым или, по крайней мере, отдалиться от него. Подобное мудрое и мужественное действие будет иметь благотворные последствия для всех. Прилежный получит наконец возможность накапливать знания, а расслабленный и ленивый, быть может, устыдится и исправится, видя, что из-за своих пороков он теряет лучших друзей.

Еще хочется сказать вот о чем. Как бы хорошо нам ни преподавали дисциплины в школе, какими бы достоинствами ни обладали наши учителя, без собственного увлечения учением, тем или иным предметом, без самостоятельного желания постигать новое мы ничего не достигнем. Там, где угас внутренний огонек любознательности, где не видно пытливого ума и настойчивой воли, — настоящего успеха не жди. Учиться чему-нибудь и как-нибудь — удел незавидный.

[1] Мф. 5, 30.

Протоиерей Артемий Владимиров
«Учебник жизни», изд. «Филарет», 2016

«Лебединая верность» или «Чудо рук Божиих»

 С раннего детства мы слышим рассказы и сказки о прекрасной белоснежной птице, которой поэты посвящают свои стихи, народ — песни и сказки, композиторы — музыку. Любо смотреть, как она гордо рассекает широкой грудью водную гладь, величаво неся на грациозно изогнутой шее изящную голову. Клюв чуть опущен к воде, сам он красный, а у основания, перед самым лбом, вздувается приметной черной шишкой. Это лебедь-шипун, который в естественных условиях встречается крайне редко.

Семейные пары у лебедей чаще всего образуются на всю жизнь. А она может быть долгой, так как лебеди относятся к большому и разнообразному птичьему сословию долгожителей. Некоторые из них (так же, как орлы и аисты) способны дожить почти до 100 лет.

В семье лебедей-шипунов оба супруга принимают одинаковое участие в необходимых «домашних» хлопотах — по устройству гнезда, высиживанию яиц и воспитанию молоди.

Гнездо, сделанное лебединой супружеской парой, довольно прочное и внушительное. Это сооружение из растительного материала, часто до метра высотой и диаметром в три метра, строится у берега или на небольших островках.

После того как лебедята вылупятся, родители находятся рядом с птенцами, охраняя и защищая их около пяти месяцев с момента появления. Но подросшие лебеди, даже став самостоятельными, часто остаются с отцом и матерью дольше. Однако молодежь всегда изгоняется самцом, когда наступает новый сезон размножения.

О верности лебедей люди складывают песни и через века проносят легенды, удивительные и трогательные истории.

Всем издавна известен смысл выражения «лебединая верность». Больше, чем другим, проникновенность этих слов понятна рыбакам. Будучи завсегдатаями укромных озер и речных заводей, они нередко становятся свидетелями лебединых драм. Если кто-то из грациозной белой пары гибнет, то вторая половина месяц, а то и больше беспокойно мечется над водой, оглашая окрестности жалобными криками.

Администрацию города Глазов, редакцию газеты «Мой город» и депутатов Городской думы забросали обращения взволнованных горожан.   Дело в том, что на небольшом озере в Южном поселке этого удмуртского городка живет пара лебедей. На дворе середина ноября, а теплолюбивые птицы никак не улетают на юг: скоро озеро покроется льдом, и красивые птицы погибнут от собак или от рук бомжей. Общественность требовала спасти лебедей. Что делать? Ведущие орнитологи Удмуртского университета поначалу предложили попугать птиц, возможно, даже пострелять из ружья в воздух, перестать их кормить. Но лебеди и не собирались покидать насиженное место. Причиной тому оказалось нездоровье одного из лебедей: он не мог улететь, а второй, как и положено лебедям, остался с ним. Это обстоятельство в корне изменило   подход к решению вопроса: лебединую пару отловили и доставили на станцию юннатов. Это был единственный способ спасти их жизнь в этой ситуации. Если лебеди перезимуют успешно, весной они снова станут украшением маленького озера на радость горожанам.

Настоящая трагедия разыгралась над озером в Днепропетровском парке. В один из декабрьских дней со стороны озера донесся резкий гортанный крик, вернее, вопль — иначе не скажешь. Громко, отчаянно, от страха или боли кричал-плакал лебедь, но который? Белый «кликун» Гоша или его подружка, черная красавица Сеня? Гоша прожил в парке 20 лет, был любимцем взрослых и особенно детей. Бесстрашно подходил к людям, брал пищу из рук, а за теми, кого хорошо знал, плыл следом. Возле него всегда слышался веселый смех. Так же вела себя и Сеня. Трудно представить, что кто-нибудь мог поднять руку на беззащитных птиц, но факт остается фактом — какой-то негодяй жестоко избил Гошу. Работники парка, отчаявшись оказать помощь самостоятельно, отвезли Гошу к ветеринару, но, увы, спасти лебедя не удалось. Орудие убийства — длинную палку — обнаружили на ступенях, спускающихся к воде, неподалеку от входа в летний театр. Тот, кто ею ударил, воспользовался доверчивостью птицы и темнотой. Сеня, не отстававшая от своего друга ни на шаг, конечно же, была свидетельницей дикой расправы над ним. Она перестала есть, пряталась под мостками, несмотря на уговоры, не хотела подходить даже к знакомым людям и все время отчаянно звала Гошу. Горожане приходили к озеру, плакали. Слез не стеснялись ни взрослые, ни дети. Очень многие звонили, предлагали помощь, деньги. Спустя некоторое время Сеня стала понемногу есть, но по-прежнему сильно тосковала, с утра до вечера плавала и кричала.

Удивительная самоотверженность, верность погибшему другу, невозможность жизни без него — неужели это о птице? Оказывается, она способна проявлять такое богатство чувств, которое, к сожалению, не доступно многим и многим людям.

Т. Д. Жданова
«Виноград», православный педагогический журнал
2006

Феодосий Печерский

ФЕОДОСИЙ

ом большой был, из самых богатых в Курске. Наверху жили Феодосий и его мать. Внизу была поварня. Двор обставлен постройками ‒ склады, мастерские, нужники, жилые избы. Все обнесено бревенчатым высоким забором, бревно к бревну приставлено плотно. По забору гребнем ‒ железные шипы. Феодосий спустился по лесенке. Рядом с ним по стене, в столбе лунного света, спускалась его тень. В сенях поперек двери спал на полу слуга. Феодосий перешагнул, двинул засов ‒ Бог помог отодвинуть бесшумно. Жучка налетела, едва Феодосий показался на пороге, лапами уперлась в грудь, задышала, заплясала. Он ее отстранил. Не до прощаний. Застигнут, не помилуют. На воротах замок с калач величиной. Ключ на ночь мать забирала к себе. Но в дальней стене забора, в зарослях крапивы, где были свалены старые гнилые бочки и куда никто не ходил, у Феодосия давно уже было подкопано одно бревно. Сперва оно никак не хотело пошевеливаться, сколько он его, подкопав, ни расшатывал, ‒ сидело недвижно, будто пустило корни в толщу земли. Но помаленьку, раз за разом, он его раскачал; и теперь оно поддалось без труда ‒ наклонилось внутрь, во двор, настолько, что Феодосий мог вылезти в проулок. Проулок, неширокий, непроезжий, весь был перекрыт тенями заборов и крыш. Соседские псы залаяли было; но распознали соседа и успокоились.

 

Шепча молитву, Феодосий поспешно зашагал по мягкой мураве. На отчий дом он не оглянулся. В доме господствовала мать. Подбоченясь, расхаживала она по своим владениям, и челядь боялась ее зычного голоса и тяжкой руки. Она любила поесть, ее кладовые ломились от копчений и солений, а щеки у нее были без румян как яблоки красные. Любила почет и в церкви норовила пробиться туда, где стояла супруга посадника, и состязалась с той в нарядах и в спеси. Мужчин любила. Рано овдовев, приближала к себе то одного молодца из рабов своих, то другого. После смерти мужа она держала в руках большую торговлю. Сама ею управляла и радовалась, что ее достояние множится. Но всю сладость жизни ей портил Феодосий. Каждый день он ей отравлял горьким ядом. С малых лет только и знал что молился ‒ это при таких достатках! Другие дети играют ‒ он не хочет. Другому мальчику справят новый кафтанчик, новые сапожки ‒ мальчик рад. А Феодосий скинет обнову и наденет старое, да еще выбирает что похуже.

‒ Да ты что! ‒ скажет мать. Он в ответ: ‒ Матушка, богатая одежда Господу неугодна. ‒ Да ты почем знаешь! ‒ В Писании ‒ прикажи, прочту тебе ‒ сказано о гробах раскрашенных, у которых смрад внутри.

Мать чуяла в этих гробах обидное что-то и бранилась, и пинком прогоняла сына прочь. А он, опустив голову, выслушивал брань и шел в церковь. Уж так любил церковь! Что б там ни происходило ‒ все ему отрада. Литургия идет ‒ он от торжества светится. Принесут покойника ‒ Феодосий тут как тут, стоит со свечкой среди сродников умершего и подпевает: со святыми упокой. В великий четверг читают двенадцать Евангелий ‒ он дослушает до конца, вслед за чтецом повторит всякое, самое малое даже словечко.

‒ Ведь уж наизусть знаешь, ‒ наставляет его мать, ‒ что тебе за удовольствие слушать? Послушал немного, помолился, к иконам приложился, ну и ступай домой. Это ж ноги отвалятся ‒ все службы выстаивать, что попы навыдумывали. Только черноризцам оно прилично да нищим, которые от этого свою выгоду имеют, а не нам, богатым людям.

‒ Матушка, ‒ отвечал Феодосий, ‒ ошибаешься ты. Когда знаешь наизусть, тут-то самая радость ‒ услышать заново каждое слово. Ты его любишь бесконечно и заранее ожидаешь встречи с ним. Видишь, как оно приближается и как другие слова приуготовляют его явление, и душа стремится ему навстречу и ликует, когда встреча свершается. Как мне прискорбно, матушка, что не могу разделить с тобой эту радость.

Мать не понимала, что он говорит.

‒ Ох, зачем, ‒ восклицала она своим зычным голосом, ‒ зачем я ему позволила выучиться грамоте! Из-за нее он такой, из-за проклятых аз-буки, буки-аз! Да для кого ж мы с отцом твоим покойным богатство наживали! Он: Не о богатстве надо думать, а о спасении души. Она: ‒ Все душа, а плоть куда денем? Он: ‒ Подчиним душе. ‒ Ой, сын, не спорь ты. Ой, покорись мне. И пот с ее лица лил, так жарко она желала, чтоб он жил не по-своему, а по ее.

‒ Я рад бы, матушка, тебе покориться, ‒ отвечал он с состраданием, и заповедь велит покоряться родителям. Но если все покоримся, кто ж будет Богу служить?

И опять она принималась ругаться и бить его своими большими кулаками, крепкими как железо, так что он уходил от нее весь в синяках.

‒ Не слишком ли ты к нему строга, ‒ говорили ей многие, сам посадник говорил, видя эти синяки, ‒ теперь ведь не старое время, смотри-ка ‒ из таких-то и таких-то семейств побрали ребят в Киев в школе учиться, ‒ ты бы своим гордилась, что он, дома сидя, стал грамотей почище наших попов. К достатку да разум ‒ могут быть ему, как возмужает, и прибыльные должности, и почести от людей.

‒ Никакой от того прибыли быть не может! ‒ отвечала мать. ‒ Один срам и разоренье! Давеча рубаху с себя снял и отдал кому-то: у него, говорит, не было. Да мало ли у кого рубахи нет. Этак после меня всё раздаст и пойдет с сумой, костям моим на позор.

А у него свои заботы. Просвиры стал печь. В Курске только одна старушка пекла просвиры, и всегда их не хватало; и нельзя было служить литургию, которую Феодосий так любил. Он и решил печь просвиры, чтоб всегда их было нужное количество. Очень по сердцу ему это пришлось. Встанет, когда все еще спят, уложит в печи дрова, выбьет огонь. Пока пылают дрова, замесит тесто, разделает его на выскобленном добела столе, а когда дрова прогорят, разгребет жар и поставит просвиры печься. И всякий раз ему внове это чудо ‒ что из бледного теста, сыро пахнущего, сила огня и креста сотворит плоть божью, спасение человеков. И с замиранием шепчут его губы: ‒ Господи, благодарю тебя, что сподобил!

 

Отрывок из повести «Феодосий». «Лики на заре». 1966. В.Ф. Панова

Капитолина Зайцева

Вспоминается мне встреча с одной бывшей советской учительницей… Не сдерживая своих слез и горько каясь, она рассказала мне, как совместно со всем преподавательским коллективом школы она мучила верующую девушку тринадцати лет. Мне запомнилось даже имя этой девушки: Капитолина Зайцева.

…Это были 1930-е годы на Украине. Зайцева по праздникам ходила в церковь. Советская же школа хотела (как и сейчас хочет) всячески отвлечь детей от Церкви. Капитолину Зайцеву вызывали на объяснения, укоряли, понуждали ее отстать от Церкви, бранили, оскорбляли и наказывали. Но ничто не помогало. Вызвали родителей. Те ссылались на собственное желание девушки. Наконец над Зайцевой устроили школьный суд. На суде этом тринадцатилетняя Капитолина держалась, по словам учительницы, исключительно хорошо: честно, твердо, необычайно мужественно. Против нее были все педагоги школы Девушка совсем их не боялась, защищая перед ними свое право на веру в Бога, на молитву, на любовь к Церкви. И как мне рассказала учительница, у нее было тогда ощущение, что не они, педагоги, судят ученицу Капитолину Зайцеву, а она их всех судит. Капитолина стояла перед ними, как некий образ невинного Страдальца за грехи мира, Господа Иисуса Христа, «как агнец посреди волков». Нравственная ее правда жгла души педагогов, ее судивших. Зайцева заявила им открыто и решительно, что никакие советские школы веры в Бога от нее не отнимут.

Конечно, Зайцеву засудили и изгнали из школы. Но суд этот остался глубокой незаживающей раной в душе учительницы, которая мне это рассказывала. Подвиг ученицы Зайцевой укрепил слабую веру и в ней самой. Она горько осознала свое собственное малодушие, свое боязливое молчание на этом суде. И, очутившись во время последней войны вне границ Советского Союза, она выплакала этот свой грех пред Крестом и Евангелием, пред Самим Христом Спасителем, пред Божией Правдой, которую она малодушно предала, участвуя в осуждении этой мужественной, благородной девушки, свято исповедавшей свою веру.

Архиепископ Иоанн (Шаховский) (1902-1989)
«Ценность и личность». Издательство Белорусского Экзархата
Московского Патриархата, 2011

Пасха

Из воспоминаний детства и отрочества
архимандрита Сергия (Бирюкова)

Не могу теперь не вспомнить про единственную в моей жизни Пасхальную неделю, случившуюся в это семейное время.

С большим нетерпением ждал я этот праздник, и тихо поигрывая в кухне, спрашивал у Таисии:

– Таиса, Таиса, скоро мы будем молочко  есть?

– Послезавтра, душечка, послезавтра. Молочко теперь у церкви на крестике висит, – отвечала, склонив голову, Таисия.

Не долго думая, я резво выбежал во двор, чтобы посмотреть, как это молоко на кресте повесили. Но там ничего не было. Крест без всяких привесов горел как свеча под лучами весеннего солнца.

Наконец наступило давно ожидаемое «послезавтра», то есть Светлое Христово Воскресенье. В это величественное утро я крепко спал, но мамаша стала тихо будить меня, говоря:

– Вставая, Вася, скоро обедня отойдет. Христос воскресе!

Я точно на крыльях поспешно побежал в зал взглянуть на церковь – и что же? Глазам моим представилась восхитительная картина: окна у церкви, которые я всегда привык видеть черными, теперь были совершенно огненными.

В доме никого не было. Одна только мамаша ходила по комнатам, а я безотрывно смотрел на церковь. Но смотреть пришлось недолго. Вскоре раздался всегда увеселяющий меня трезвон, и в дом толпой вошли дети, за ними дедушка с бабушкой и отец, в руках его был большой узел с пасхой. Мы дружно стали разговляться.

После обеда, ни на шаг не отступая от Семы, я отправился с ним на колокольню. Вид с колокольни невыразимый: сказочно-игрушечные домики, малюсенькие человечки, широко разлившийся Дон, властно подступавший к самой станице. Близко к колоколам я не подходил: одаренный от природы слишком чувствительным слухом, я не мог переносить колокольного звона, который почти ни на минуту не прекращался.

Архимандрит Сергий (Бирюков), 1862-1943
Духовник Александро-Невской Лавры.

«Духовный собеседник», 2002

Молитва на войне

Сотни снарядов и мин, со свистом и воем вспарывая горячий воздух, летели из-за высот, рвались возле окопов, вздымая брызжущие осколками черные фонтаны земли и дыма, вдоль и поперек перепахивая и без того сплошь усеянную воронками, извилистую линию обороны. Разрывы следовали один за другим с непостижимой быстротой, а когда сливались, над дрожавшей от обстрела землей вставал протяжный, тяжко колеблющийся, всеподавляющий гул.

Давно уже не был Звягинцев под таким сосредоточенным и плотным огнем, давно не испытывал столь отчаянного, тупо сверлящего сердце страха… Так часто и густо ложились поблизости мины и снаряды, такой неумолчный и все нарастающий бушевал вокруг грохот, что Звягинцев, вначале кое-как крепившийся, под конец утратил и редко покидавшее его мужество, и надежду уцелеть в этом аду…

Бессонные ночи, предельная усталость и напряжение шестичасового боя, очевидно, сделали свое дело, и когда слева неподалеку от окопа разорвался крупнокалиберный снаряд, а потом, прорезав шум боя, прозвучал короткий неистовый крик раненого соседа, — внутри у Звягинцева вдруг словно что-то надломилось. Он резко вздрогнул, прижался к передней стенке окопа грудью, плечами, всем своим крупным телом и, сжав кулаки так, что онемели кончики пальцев, широко раскрыл глаза. Ему казалось, что от громовых ударов вся земля под ним ходит ходуном и колотится, будто в лихорадке, и он, сам охваченный безудержной дрожью, все плотнее прижимался к такой же дрожавшей от разрывов земле, ища и не находя у нее защиты, безнадежно утеряв в эти минуты былую уверенность в том, что уж кого-кого, а его, Ивана Звягинцева, родная земля непременно укроет и оборонит от смерти.

Только на миг мелькнула у него четко оформившаяся мысль: «Надо бы окоп поглубже отрыть…» — а потом уже не было ни связных мыслей, ни чувств, ничего, кроме жадно сосавшего сердце страха. Мокрый от пота, оглохший от свирепого грохота, Звягинцев закрыл глаза, безвольно уронил между колен большие руки, опустил низко голову и, с трудом проглотив слюну, ставшую почему-то горькой, как желчь, беззвучно шевеля побелевшими губами, начал молиться.

В далеком детстве, еще когда учился в сельской церковно-приходской школе, по праздникам ходил маленький Ваня Звягинцев с матерью в церковь, наизусть знал всякие молитвы, но с той поры в течение долгих лет никогда никакими просьбами не беспокоил бога, перезабыл все до одной молитвы — и теперь молился на свой лад, коротко и настойчиво шепча одно и то же: «Господи, спаси! Не дай меня в трату, господи!..».

…Как в тумане увидел Звягинцев серо-зеленые мундиры, услышал грозный топот ног, гром рвущихся ручных гранат, торопливые хлопки выстрелов… Из окопов уже выскакивали товарищи, его родные товарищи, побратимы на жизнь и на смерть; их было немного, но жидкое «ура» их звучало так же накаленно и грозно, как и в былые добрые времена…
Одним махом Звягинцев выбросил из окопа тело, перехватил винтовку, молча побежал вперед, стиснув оскаленные зубы, не спуская исподлобного взгляда с ближайшего немца, чувствуя, как вся тяжесть винтовки сразу переместилась на кончик штыка…

Михаил Шолохов, «Они сражались за родину»
Роман-газета, №1(181) 1959 г.

******

В ту ночь мы лежали на полу. Спать я не хотел, потому что уже давно я жил с мыслью, что если мне закрыть в темноте глаза и забыться, то моя душа вырвется из тела. Это началось уже давно, с той ночи, когда <…> немецкая мина попала в наш блиндаж. Послышалось: чух-чух-чух-чух, потом что-то сверкнуло, точно настежь распахнули леток домны, и рев, сначала белый, потом все краснее, краснее, краснее в стремительном вихре. Я попытался вздохнуть, но дыхания не было, и я почувствовал, что весь вырвался из самого себя и лечу, и лечу, и лечу подхваченный вихрем. Я вылетел быстро, весь как есть, и я знал, что я мертв и что напрасно думают, будто умираешь и все. Потом я поплыл по воздуху, но вместо того, чтобы подвигаться вперед, скользил назад. Я вздохнул и понял, что вернулся в себя. Земля была разворочена, и у самой моей головы лежала расщепленная деревянная балка…

Я старался не думать об этом, но с тех пор по ночам, стоило мне задремать, это каждый раз опять начиналось, и только большим усилием я мог помешать этому. Теперь я почти уверен, что ничего такого не случилось бы, но тогда, в то лето, я не хотел рисковать.

У меня было несколько способов занять свои мысли, когда я лежал без сна. Я представлял себе речку, в которой мальчиком удил форелей, и мысленно проходил ее всю, не пропуская ни одной коряги, ни одного изгиба русла, забрасывая удочку и в глубоких бочагах, и на светлеющих отмелях, и форель иногда ловилась, а иногда срывалась с крючка.

Иногда в одну ночь я проходил с удочкой четыре или пять рек, начиная от самого верховья и подвигаясь вниз по течению. Если я доходил до конца, а времени до утра было еще много, я пускался в обратный путь, вверх по течению, начиная оттуда, где речка впадала в озеро, и старался выловить всю форель, которую упустил, идя вниз по течению. <…>

Но были ночи, когда я не мог думать о ловле форели; и в такие ночи я лежал с открытыми глазами и твердил молитвы, стараясь помолиться за всех тех, кого я когда-либо знал. Это занимало очень много времени, потому что, если припомнить всех, кого когда-либо знал, начиная с самого первого воспоминания в жизни,— а для меня это был чердак дома, в котором я родился, и свадебный пирог моих родителей, подвешенный в жестянке к стропилам. <…> Если начинать с таких ранних воспоминаний, то людей вспоминается очень много. Если за всех помолиться, прочитав за каждого «Отче наш» и «Богородицу», то на это уйдет много времени, и под конец уже рассветет, а тогда можно заснуть, если только находишься в таком месте, где можно спать днем.

В такие ночи я старался припомнить все, что со мной было в жизни, начиная с последних дней перед уходом на войну и возвращаясь мысленно назад от события к событию<…>

Эрнест Хемингуэй «Прощай оружие» 1929,
рассказ «На сон грядущий»
Издательство «Промiнь», 1987

Зарубки на сердце

Недаром говорят, детство самая счастливая пора. Так и есть у большинства людей. Только, чтобы это понять, нужно стать взрослым.

И в школу ходить не хочется, и уроки делать лень, и лета всегда ждать долго приходится, и до кнопки своего этажа в лифте не дотянуться, спать заставляют ложиться рано, зубы чистить — много и хлопот, и расстройств. Когда они маленькие, несерьезные, то из них, как ни странно, потом и складывается Счастливое Детство. Конечно, не только из них…

Другое дело, когда горе отбирает у человека детство! Тогда вместо радостных воспоминаний на сердце остаются шрамы, зарубки, которые не проходят, не излечиваются всю жизнь,

О таком детстве, украденном войной, и рассказывает Виктор Васильев, автор повести «Зарубки на сердце». Он должен был осенью идти в первый класс, но 22 июня началась Великая Отечественная война, бомбежки. От школы остались рутины… От прежней мирной, детской жизни — тоже.

Фашисты заняли многие деревни и города, превратили людей в рабов. На долю маленького Вити и его младшей сестры Тони выпало все, что и взрослым-то пережить сложно: и бомбежки среди ночи, и оккупация, и тяжелое и опасное бегство от войны, и голод, и плен, и лагеря смерти, и рабский труд на фашистов-хозяев, И всегда как ангел-хранитель рядом с детьми была их мама. Она каждый день совершала подвиг, жертвовала собой, чтобы спасти их от смерти.

Предлагаем вашему вниманию фрагмент повести — яркие картины военного детства, как фотографии в альбоме памяти. Только фотографии эти живые и страшные, потому что все здесь сказанное — абсолютная правда.

 В бараке для пленных где они находились всей семьей, началась эпидемия страшной болезни — сыпного тифа. Заболевших увозили в специальный барак, где оставляли умирать без лечения, без еды и питья. Эта же болезнь настигла и Витину маму.

Прошло две недели как ее увезли в тифозный барак.

 

Незаметно и тихо вернулась мама. Целовать нас не стала, только прижала к  себе меня и Тоню да по головке погладила. Слёзы падали нам на волосы,

— Я ведь заблудилась в бараке, едва нашла вас, — говорила они сиплым голосом.

Тетя Сима и бабушка обняли её, но ни о чём не расспрашивали, Видели, что она очень устала, пока шла. Вдруг она встала на колени перед  берёзовой стойкой нар и воскликнула:

— Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Матерь Божия и низкий земной поклон! Я снова увидела своих детушек! — и разрыдалась.

Тётя Сима и бабушка подняли её за руки, уложили на нары прямо в той же одежде, в которой она лежала в сарае и вернулась в барак.

Мама проспала несколько часов до обеда. Мы с Тоней были рядом. Нам всё не верилось, что это — наша мама, что это не сон.

Надо было идти в очередь за баландой. Мама сняла лишнюю одежду и валенки. взяла свою миску и кружку, пошла с нами к раздаче. Хильда признала в ней чужого человека, не хотела давать баланды. Долго пришлось ей растолковывать, что к чему. По её мнению, никто не мог, не имел права выжить после сьпного тифа. Для чего же тогда нужна эпидемия?! Нехотя, но всё же дала маме порцию. Недаром в очереди говорили, что руководство лагеря специально раздувало эпидемию без лекарств, как ещё один способ массового уничтожения славян.

Мама охотно съела свою порцию. Потом села на нары; прислонилась спиной к стойке и стала рассказывать:

— Я была ещё в сознании, когда санитары увозили меня на тележке. Большое счастье, что так тепло одели меня мама и Оля. Тёплые кальсоны брата, ватные штаны, ватная фуфайка и сверх неё зимнее пальто моё с кроличьим воротником, два шерстяных платка и тёплые меховые рукавицы спасли меня. Потому что тифозный барак оказался простым сараем для сена, где дощатые стены имели огромные двери. Сарай промерзал и продувался насквозь, как чистое поле. Больных привозили на верную смерть. А меня спасла Богородица, Матерь Божия. Да, да, не усмехайтесь. Расскажу всё по порядку. Сначала тело моё сотрясал внутренний озноб, и теплая одежда не помогала. В то же время голова горела от температуры. Потом был провал сознания, я ничего не помню. Сколько так продолжалось, что я говорила или кричала в бреду — совершенно не помню. Один санитар говорил, что четырнадцать дней я была без сознания. Но вот, какая-то чёрная ночь. Я лежу в темноте и слышу легкий стук. «Это мне гроб сколачивают», — понимаю я. Вдруг появляется Богородица с ярким нимбом вокруг головы и с нею рядом Спаситель — Иисус Христос. Он молча пихает мне в потайной карман бутылку с соской, а в ней — лекарство.

Бабушка удивилась, дернулась возразить. Но опомнилась, промолчала.

— А Богородица мне говорит, — продолжала мама — «Хватит тебе лежать! Иди в барак и скажи всем больным и здоровым, чтобы шли сюда на встречу, со мной». «Хорошо, хорошо», — отвечаю я, и благодать разливается в моей груди. Я не различаю ни Ее голоса, ни своего, а слышу каким-то чутьём. Спешу в наш третий барак. Кричу, как мне кажется, громко-громко: «Люди! Вас ждет Богородица! Идемте, скорее, к Ней Но люди молчат, не обращают на меня внимания. Я ещё и еще зову их, но никто не откликнулся. В печали я вернулась к Богородице: «Люди словно не слышат меня, никто не пошел со мной», «Это потому, — отвечает Матерь Божия, что ты не святая. Но не печалься теперь Я пойду только к тем кто Меня позовет. А тебе Я дарю иконку, молись на нее».  С той поры я не теряла сознание, пошла на поправку. В потайном кармане пальто действительно оказалось лекарство в бутылке с соской. А в другом кармане я нашла иконку точно такую же, какая у меня была до болезни и оставалась в бараке.

Мама была счастлива и мы были счастливы. Поэтому не стали уточнять происхождение иконки и бутылки с соской.

Виктор Васильев

Альманах «Линтула».
Санкт-Петербург, 2019

Мир Божий

Бог, как известно, сотворил всех животных, наделив их самыми разнообразными свойствами. Вот и скажите, чему полезному нам можно и должно поучиться у… бобра? Правильно: работоспособности, искусству созидать, рачительности. А у… лисицы? Некоторые догадались: ловкости (но не плутовству, конечно), сноровке, я бы сказал, грациозности. Может ли преподать нам назидательные уроки верблюд? Конечно, он же такой запасливый и терпеливый: попьет загодя и затем может много дней терпеть жар и зной в безжизненной пустыне, пока-то дойдет караван до следующего оазиса. Пить и есть, в отличие от верблюда, нам нужно часто, зато терпеть, быть выносливыми, мужественными в перенесении испытаний, согласитесь, не столько верблюжья, сколько человеческая добродетель. Но не дай Бог нам перенять от двугорбого жителя пустыни привычку плеваться… Такого незадачливого ученика я бы отправил на перевоспитание куда-нибудь в пустыню Каракумы.

А кто это оглашает рощу удивительными трелями и звуковыми каскадами, которым позавидовали бы и Вивальди, и Моцарт? Это наш русский соловушка — ему нет равных среди пернатого царства! Подумать только: невзрачная, серая пичужка заменяет собой целый симфонический оркестр! Какой прекрасный урок для подрастающего поколения! Ведь подлинная красота и значимость личности не в миловидности лица и пропорциональности телесных форм, не в изысканности одеяния, а тем паче не в затейливости прически. Прекрасным в очах Божиих становится лишь тот, кому свойственны молитвенность ума и сердца, нравственное благородство и желание своими талантами бескорыстно служить людям.

В заключение скажу еще об одном. Никогда, выйдя из дому и увидев пасмурное небо, мелкий, моросящий дождь, не говорите: «Скверная погода!» Вспомните хотя бы слова одной мудрой песни: «У природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать; дождь, пургу, любое время года надо благодарно принимать…». Помните: в мире нет ничего случайного! Не случай правит миром, но Божий Промысл, то есть попечение о каждом из нас любящего Небесного Отца. Вот почему наши прабабушки со знанием дела говорили: «На все воля Божия»; «Утро вечера мудренее»; «Господь управит»; «Слава Богу за все!».

Протоиерей Артемий Владимиров
«Учебник жизни», изд. «Филарет», 2016

О художнике Михаиле Нестерове

Художник Михаил Нестеров. Автопортрет.

Давным-давно, когда не то, что твои бабушка и дедушка не появились на свет, а еще и на целых сто лет раньше, в городе Уфе в купеческой семье родился мальчик. И был он такой больной и слабенький, что все вокруг решили: не жилец он. Позвали священника, чтобы успеть его окрестить. Потому что все знают: крещеный младенец станет ангелом, Богу служить будет.

Окрестили малыша и дали имя Мишенька – в честь архангела Михаила. Чтобы он там, на небе, приглядел за своим тезкой.

Лежит Мишенька, едва дышит, смерти ждет, а мама над ним плачет:

– Мишенька, ангел мой, не умирай…

Позвали бабушку-знахарку, пошептала она над мальчиком заговоры –не помогает.

– В печку его надо! Сказала она, – согреется – может болезнь из него и выйдет.

Затопили печку, устроили мальчика у огня. Плачет, покраснел весь. Но болезнь не вышла. Позвали тогда другую бабушку.

– Надо его на снег положить, – говорит, – болезнь и отстанет.

Бедного малыша вынесли на мороз и положили в сугроб.

А он уже и не плачет – сил нет, подумали умер.

Святитель Тихон Задонский

Тогда мама мальчика схватила его на руки, унесла в дом. Положила в кроватку под образами, положила на грудь иконку с изображением святого Тихона Задонского, который вместе с Сергием Радонежским пользовался в их семье особым почитанием и уважением. Сама стала рядом на колени и принялась молиться. И вдруг приметила, что задышал ребенок, а затем и вовсе очнулся.

С этого дня Миша на поправку пошел.

Вот такое чудо случилось с Мишей Нестеровым в начале его долгой жизни. Когда он подрос, мама много ему об этом рассказывала.

 

Видение отроку Варфоломею. Художник Михаил Нестеров.

 

Лисичка. Художник Михаил Нестеров.

 

Издательство «Белый город»
Серия «Сказки о художниках»

МАМА

Чем мы можем отплатить, воздать маме за горящую свечу любви, пронесенную чрез все годы ее жизни? Эта любовь оберегала и сохраняла нас, когда мы были беззащитны и беспомощны; эта любовь подымала нас, когда мы падали, обольщаемые злыми помыслами; эта любовь обнадеживала и укрепляла нас, когда жизнь заходила в тупик и, казалось, уже не было выхода из запутанных обстоятельств. Чем воздадим матери за бессонные ночи, проведенные около нашей кроватки в борьбе с недугами и хворями, которые столь часто выпадают на долю детей?

Кто из нас по достоинству может оценить ежедневный кропотливый, продолжающийся из года в год, а вместе и столь незаметный труд матери по дому, по хозяйству? И все ради нашей пользы и нашего блага: лишь бы дети были сыты, чисты и опрятны, лишь бы их детство осталось самой счастливой порой жизни. А ведь многие матери при этом были поставлены в необходимость работать в течение почти всей недели — значит, и вставали намного раньше нас, и ложились позже, и при этом все успевали: и завтрак собрать, и постирать, и приготовить нам чистую одежду, дабы никто не назвал сына или дочку неряхой и замарашкой.

Чем же, повторю, воздадим этому бесконечно родному и близкому существу, которое мог нам даровать только Бог и которое мы именуем мамой? Как бы мне хотелось, друзья, чтобы ответ на этот вопрос был написан золотыми буквами в вашем сердце! Как бы я желал, чтобы эти буквы всегда ярко светились в вашем сознании, независимо от того, сколько вы будете идти по дороге земной жизни! Воздать маме мы не сможем достойно ничем, только благодарностью – никогда не оскудевающей, но возрастающей. Благодарностью, явленной и в словах, и делах, и в молитвах. Именно об этом говорит Господь в Своей библейской заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет и да долголетен будешь на земле».

 

Протоиерей Артемий (Владимиров)
«Учебник жизни», издательство «Филарет» 2006

Животные

    Помнишь, как в Священном Писании рассказывается о создании природы? Творец создал землю и воду, растения, птиц, рыб и животных. Потом осмотрел все сотворенное Им, и увидел Бог, что это хорошо, повествует книга Бытия (Быт. 1, 22, 25).

Бог сотворил чудный мир — луга и нивы, величественные реки, беспредельные моря, высокие горы, роскошные деревья, птиц и рыб, зверей и насекомых. И все это создал Бог для того, чтобы поставить в этот изумительный мир человека — венец Своего творения.

Человек сначала жил с Богом в раю. В райском мире человек ничего не боялся. Он знал все растения и всех животных. Все звери, птицы и рыбы были его друзьями. Но однажды человек не послушался Бога и нарушил заповедь Его (Быт. 3), и рая на земле не стало.

После того, как рая не стало, человек и все животные, птицы и рыбы стали несчастными. Теперь они живут обособленно друг от друга, и многие враждуют с человеком. Природа стала ему враждебна. Многие растения ядовиты. Животные нападают на людей. Вместе с насекомыми и птицами они распространяют опасные болезни, от которых и сами часто умирают. Вся природа вместе с человеком мучается вне рая.

В наше время большинство людей живет в городах, вдали от природы. Городские жители привыкли к комфорту и ценят его. Многих пугает жизнь вдали от городских удобств. Из-за этого горожане редко остаются наедине с природой — в лесу бывает страшно, в море опасно, высокие горы недоступны.

Современный человек очень мало знает об окружающем его мире и живет с ним во вражде.

О том, что человек жил в ладу с природой, даже со страшными хищниками, мы узнаём из рассказов о жизни святых. Ты, наверное, знаешь, что преподобный Серафим Саровский кормил из рук громадного бурого медведя. Преподобная Мария Египетская жила в пустыне, населенной дикими зверями, и они не трогали ее. А когда она умерла, дикий лев пришел и вырыл ей когтями могилу.

И еще многие праведники жили в мире с дикими животными и не боялись их.

Истории для детей из Египта и с Синайских гор

Написанные отцом Александром со святой горы Афон.

Я особенно люблю бедуинских детей:
они простодушны и счастливы каждому малейшему подарку.

 

Утром золотое сияющее солнце осветило горы. Мы отправились прогуляться с детьми. Они показывали мне окрестности. Под большим раскидистым деревом у них было место для игр. Дети хотели показать мне, как испечь хлеб. Конечно, это была просто невинная игра, и хлеб был не настоящий. Он был приготовлен из песка и глины.

Здесь была небольшая печь и огонь. Маленький глиняный «каравай» осторожно помещали в «печь» для «выпечки». Никто не сомневался в реальности происходящего. Для детей это была настоящая церемония, и естественно, они ожидали похвалы.

Я сказал: «Что за дивный аромат у этого хлеба! Как вкусно! Можно еще кусочек?»

Как они веселились! Дети были так счастливы. Затем они показали мне окрестные скалы и места на горе, где они находили драгоценные камни. Там, на Синае можно найти кристаллы, прозрачные, как горный родник, или дымчатые топазы. Мы нашли шесть или семь маленьких камешков, и я был благодарен детям. Конечно, я дал им приготовленные для них подарки.

Тогда они показали мне главную достопримечательность Римхана – древний круглый дом с овальной стеной вокруг   него.   В   нем   сохранились   остатки   трех   комнат.   Этот  дом связан   с  удивительной   историей   об  отшельнике  Римхана  Святом Георгии.

Он жил в седьмом столетии нашей эры. У него в жизни была мечта, единственное желание — хоть однажды почтить Святой Гроб Господень. Господь даровал ему эту милость, он исполнил желание отшельника очень необычным способом. Отшельник был перенесен, подобно пророку Аввакуму[i], к месту святыни.

Патриарх встретил его в церкви, спросил очень ласково: «Откуда ты, отец? Я никогда не видел тебя прежде».

Он скромно ответил: «Я отшельник Георгий с Синая, из горной долины Римхан».

Патриарх пригласил Георгия отобедать с ним, но после святой литургии отшельник исчез. Святой Георгий обнаружил себя вновь в своем доме в Синайской пустыне. Мечта его жизни — поклониться Гробу Господню  —   исполнилась. Господ даровал ему эту милость.

[i] В книге Библии пророка Даниила имеется рассказ об Аввакуме, который был перенесен Ангелом Господним из земли Аравийской в Вавилон, чтобы дать еду пророку Даниилу, брошенному в ров со львами (Дан 14. 33-39)

Продолжение следует

Ручей с каменистым дном

Мальчик лет пяти-шести, гуляя с родителями по лесу, увидел чистый ручей. Он напился свежей воды, а потом – ради забавы – взял в руки веточку и принялся мутить воду в ручье. Дно ручья было землянистым, и поэтому на поверхность тотчас поднялся песок, опавшие листья и разный мусор. Некогда прозрачная вода стала непригодна для питья. Малышу быстро разонравилось смотреть в грязную воду ручейка. Он кинул туда веточку и побежал к маме.

А где-то высоко в горах другой мальчик так же забавлялся с горным ручейком. Он тоже хотел помутить воду веточкой. Но дно ручейка было каменистым, и он сломал веточку и побежал дальше, ничего не добившись. Поток был чист, как и прежде.

Подобно этому некоторые люди внешне кажутся добрыми и отзывчивыми, как чистый ручей. Но попробуй хоть нечаянно обидеть такого человека, и увидишь, как со дна всплывут самомнение, мелочность и гордыня и старые обиды, подобно тине и мусору в ручье лесном. Когда же человек постоянно поучается в Слове Божьем и о горнем помышляет, то постепенно пример смирения Христова закаляет добродетельного человека смирением и крепким терпением, о которое, как тростинки о камень, ломаются всякая человеческая злоба и неприязнь.

Странное завещание отца…

У одного верующего человека был неверующий сын. Отец переживал сильно, но никак не мог привить юноше религиозность. Чувствуя приближение смерти, он подозвал сына:

– Исполни мою просьбу.

– Какую, папа?

– Когда я умру, ты сорок дней приходи в эту комнату минут на пятнадцать.

– А что мне при этом делать?

– Ничего не нужно делать. Просто сиди. Но каждый день не менее пятнадцати минут.

Сын похоронил отца и в точности исполнил просьбу: являлся каждый день в комнату и просто сидел. Так минуло сорок дней, полсе которых юноша сам пришел в церковь и стал глубоко верующим.

Лишь много лет спустя он осознал, сколь мудрым было отцово завещание. Отец понял, что у молодых слишком быстрый ритм жизни, сплошная суета и некогда над вечным подумать: о смысле жизни, о своей душе, о бессмертии, о Боге. Но стоит лишь остановиться, побыть в тишине – и Господь постучится в сердце.

ТОЛГА НА ВОЛГЕ

В  Толгском монастыре я побывала впервые в 1996 году в конце зимы. Он незадолго до этого был передан русской православной церкви. В  безбожные времена здесь была колония для малолетних преступников. Во что они сумели превратить этот когда-то прекрасный мужской монастырь трудно сейчас представить.

Всё было разрушено, всё испоганено. Стены от пола до потолка  были исписаны нецензурными словами и выражениями, но в  огромных спальных помещениях было тепло, имелась горячая и холодная вода и городской туалет. Службы проходили в маленькой церкви (там, где сейчас книжная лавка). Первая служба меня поразила. Дьяконом была женщина, да к тому же с непокрытой головой. Это казалось невероятным. Но позже мы узнали, что эту женщину зовут отец Пётр. Позже мы узнали о нём много хорошего и полюбили его. Он нам рассказывал о монастыре, об истории тех людей, которые были насельниками монастыря в разные времена, о своей необычной истории. Он был родом из Сибири и решил в монастырь в тайне от своей матери. Трижды он пытался перейти Урал,  но безуспешно. И только после того, как он получил благословение матери, он смог сделать это.

Во  главе монастыря стоит игуменья  Варвара (Третьяк). Она хорошо приняла нас и  быстренько подключила нас к работе.

Следующим летом мы поехали в Толгу с детьми православного лицея. Поездка была рассчитана на целую неделю и программа была очень интересная. Были запланированы поездки в Ростов Великий, в Тутаев, экскурсии по Ярославлю, катание на пароходике по Волге.

Я приехала на два дня раньше, чтобы подготовить программу. В это время я  познакомилась  с замечательным ярославским экскурсоводом  Анатолием Сергеевичем Чистяковым. С тех пор мы с  ним дружим, он один из лучших православных экскурсоводов в нашей стране. Он тогда работал в туризме и провёл для нас незабываемые экскурсии по Ярославлю.

Наконец пришло время встречать ребят. Из вагона вывалилась шумная ватага ребят и замученная Дина Васильевна Григорьева, директор лицея. Она не спала всю ночь, так как угомонить возбужденных ребят не было никакой возможности. Мы побывали на службе, осмотрели монастырь и начали выполнять свою просветительскую программу. На третий день меня вызывает игуменья Варвара и спрашивает: «Почему ваши дети не работают?» Я стала объяснять, что у нас большая просветительская программа На эту поездку спонсор дал большую сумму денег,  которую я передала  игуменье, и считала, что достаточно того, что наши дети каждый день бывают на службе. Но матушка велела  разбудить детей в 6 утра и отправить перебирать картошку. В монастырь привезли много мелкой картошки на корм коровам, и надо  было отобрать ту, которую можно было использовать для людей. Мы работали до 9 утра, потом помылись, нас накормили прекрасным завтраком, и в 10 утра мы поехали на экскурсию в Ростов Великий. С тех пор мы вставали в 6 утра и три часа работали на послушании в монастыре.

В эти дни в Толгу приплыла баржа из Астрахани полная  арбузов. Нам   выносили целые тазы с кусками арбузов. Таких вкусных арбузов я нигде никогда  не пробовала. Запомнился последний день нашего пребывания в Толгском монастыре.  На  этот раз нам поручили красить олифой оцинкованные листы железа. Я был просто в шоке. Ведь никакой спецодежды у ребят не было. Первый же мальчик, который взялся за лист, порезал обе руки. Я сказала, что не разрешу детям заниматься такой работой. Но вопрос разрешился. Нам выдали две пары перчаток и кучу рваных простыней, из которых мы сделали фартуки. Ребятам эта работа очень понравилась, и всё закончилось благополучно.

Наступило время отъезда. Когда мы подошли к вагону, проводница, увидев столько ребят, переменилась в лице. Но дети тихо сели в поезд, и  всю ночь в вагоне  стояла тишина. Я спросила ребят, что им больше всего понравилось в поездке. Ответ был: «Работа на послушании». А мой внук, который тоже учился в то время в этом  православном лицее, сказал мне: «Знаешь, бабушка, этим железом покроют купол  храма, и там будет тот лист железа, который покрасил олифой я, как это здорово». Наутро проводница подошла ко мне и сказала: «Когда я увидела столько детей, я испугалась. Но это какие-то необыкновенные дети, за всю поездку не пришлось сделать ни одного замечания».

Прошло много лет. Мы не часто бываем в Толгском монастыре. Монастырь поднялся из руин. Теперь это очень красивый монастырь. Он находится на самом берегу Волги.   Восстановлен главный храм монастыря Свято-Введенский. Храм очень богато украшен. Прекрасный иконостас, всё в золоте. В храме находятся мощи святителя Игнатия Брянчанинова. Монастырю вернули чудотворную икону Толгской Божией матери.

Ладинская Мелетина Анатольевна

Мальчик в храме

В моей памяти все время всплывает этот, вроде бы совсем незначительный, эпизод из той поры, когда возраст мой вплотную приблизился к блаженной и одновременно жутковатой границе между отрочеством и юностью

Да, наверное, это было в седьмом классе… кажется, зимой или в конце зимы. Впрочем, зимы в многострадальном и благословенном городе Тбилиси, где мы жили, немногим отличаются от весны в средней полосе России.

То ли выходной был день, то ли каникулы — не помню. Мы небольшой компанией (соседи и одноклассники) пошли в оперный театр на дневной спектакль. Сразу возвращаться домой потом не хотелось, и один из нас предложил зайти в храм, что, Слава Богу! высится и по сей день неподалеку от театра. Это древний православный грузинский храм. Думается мне, что если бы открылся у нас взор духовный, то увидели бы мы, как даже камни этого храма светятся молитвенной благодатью. Мы согласились, хотя никто из нас не был тогда религиозен, и в семьях наших, если и теплилась где-то вера, то разве что в тайной глубине сердца чьей-нибудь бабушки. Но интересно было вот так самим пойти в храм, поставить свечи — будто в каком-нибудь кино!

Не знаю, как остальные, но я в тот день направлялся в храм, по-моему, в первый раз в жизни. Родители, хоть и были крещенными, меня не крестили. Почему так произошло? Я никогда не доискивался причин. А когда, уже совсем взрослым, решил принять святое крещение, родители не возражали. Итак, мы поднялись по ступеням и вошли в храм. Полумрак. Волны непривычных, незнакомых ароматов. Огоньки свечей. Помню: что-то похожее на неясную тревогу шевельнулось во мне.

Но было и странное чувство, что я здесь не совсем посторонний, что многое мне здесь известно. Мы купили свечи, зажгли их и поставили перед большими темными образами. А потом стали осматривать храм, задирали головы, вглядываясь в купол, подходили к иконам, тихонько переговаривались. У самого притвора стояла скамья, на которой расположилось несколько человек: две женщины и дети-подростки. По виду они походили на приезжих русских. Одеты были довольно бедно, вообще весь их облик тогда вызвал во мне тягостное ощущение замкнутости и какого-то убожества. Между женщинами сидел мальчик, примерно одних с нами лет. Я и сейчас помню его поношенный, явно не по росту большой, пиджак и блеклую от множества стирок голубую рубашку. Мы остановились совсем рядом, разглядывая иконы, и тут я взял одноклассницу мою за руку, и мы так и стояли с ней, не разнимая рук. Для меня это был один из тех моментов, когда на какое-то время вдруг начинаешь видеть себя со стороны. И вот я увидел себя в новеньком костюме, держащим за руку нарядную, красивую девочку, и этого мальчугана, сидящего на скамье между двух невзрачных женщин и поднявшего на нас свои голубые-голубые глаза. Вот из-за этого-то взгляда, из-за этих глаз, которые и сейчас, когда мне уже за сорок, будто время от времени взглядывают на меня, пишу я этот рассказ.

Помню: сердце мое окатила приятная, хотя и вязкая, волна чувства превосходства, этакой причастности к другой, «красивой» и «культурной» жизни: вот, мол, я иду из театра, а сейчас мы наверняка отправимся есть мороженое, и вообще… Мне было приятно, что он смотрит из глубины своей (как мне представлялось) забитости и завидует. Эта предполагаемая зависть особенно радовала, особенно поднимала меня в собственных глазах. И это было, может быть, одно из первых пробуждений, явственных и жестоких, того высокомерия, гордыни, честолюбия, которые потом делают человека своим рабом — послушным и воистину убогим и забитым… Именно убогим и забитым, потому что честолюбие и самолюбование ревнивы и ненасытны, и, преданно служа им, мы теряем всякое представление о том, для чего собственно появились на свет!

Я вижу и сейчас тот взгляд чистых голубых-голубых глаз и — удивительно! — нет в них никакой зависти. Это был спокойный и ясный взгляд, не затемненный бельмами судорожного любопытства и жадности. В сущности это был взгляд свободного человека. Не думаю, конечно, что мальчуган размышлял тогда о проблемах свободы и зависимости… Он смотрел на меня оттуда — из тихой, спокойной и чистой своей свободы. Это нам приходилось лезть вон из кожи, чтобы хоть самим себе казаться взрослее, значительнее и умнее. А он ведь даже не попытался приосаниться перед нами. Я никогда не понимал, почему так часто приходит на память его взгляд. И только теперь дошло до меня, что совесть всю жизнь требовала и ждала, чтобы я понял, наконец, что происходило, что встретилось в те считанные секунды, когда встретились наши взгляды. Чтобы я увидел, наконец, свет тишины, льющийся из его глаз, свет христианский…

Где бы.ты ни был сейчас, братик мой, прости меня.

Олег Казаков

О речи

 

В старину в славянских семьях детям до отрочества разрешалось говорить только с близкими женщинами. Так соблюдалось особое благоговение перед Божьим даром — даром речи. Происхождение славянских слов рчь, рещѝ, нарица́ти, проро́къ, ро́котъ, ѻтрокъ от корня «-рок», «-рек» со значением «определять, располагать», устраивать» помогает нам вникнуть в деятельную, целеустремленную природу человеческой речи, исключающую всякую праздность и пустословие.

Капернаумский сотник, прося Иисуса о великом благодеянии говорит: то́кмо рцы̀ сло́во, и̑ и̑сцѣлетъ ѻтрокъ мо́й. Несомненная, искренняя вера в исполнение сказанного творит чудо:

и̑ речѐ̀ і̑и҃съ со́тникꙋ: и̑дѝ, и я́коже вѣ́ровалъ есѝ, бꙋ́ди тебѣ̀. И исцѣлѣ̀ ѻтрокъ его̀ въ то́й ча́съ.

Школа церковнославянского языка и Псалтири «Златарница»

Новогоднее чудо

Когда- то, много лет назад, я искренне верила, что подарки под нашу елку кладет лично Дед Мороз. Он влетает в открытую форточку, и, оставив подарок, таким же образом убывает обратно. В новогодний вечер родители собирали младшую сестренку, меня, под присмотром папы я открывала форточку, и мы выходили во двор. Снег блестел, усыпанный разноцветным конфетти, навстречу шли веселые люди, поздравляли нас: «С Наступающим! С Новым Годом!», а мы поздравляли их… Немного погуляв, мы возвращались и зажигали свет, а под елкой уже лежали два пакетика — побольше и поменьше. Я » первая» замечала их, и неслась схватить тот, что побольше, даже не скинув шубку.

– Ой, доченька, что это?! — весьма натурально удивлялась мама.

–  Не знаю, сейчас посмотрю! — нетерпеливо разорвав обертку, я с восторгом обнаруживала внутри какую-нибудь мягкую игрушку. Моей двухлетней сестренке «Дед Мороз» вкладывал в пакетик целлулоидных пупсов — это были ее любимые куколки .

Читать далее «Новогоднее чудо»

Листья

На гибких ветвях человеческих жизней – узорчатые зеленые листочки. Листья Добра – их больше всего, нежные листья Любви и листья Страха – они обычно растут где-то внизу, их мало.

Листья Верности, может быть не самые красивые, но наверняка самые необходимые…

Есть листья не похожие на другие, ни в каких гербариях не описанные, они встречаются редко, и их надо беречь.

Качаются под ветром живучие гибкие ветви, но рано или поздно приходит осень, облетают пожелтевшие от времени листья и очень важно, чтобы узор ковра, который они выстелят на земле, был светлым, звонким и чистым.

Это очень важно для будущей Весны.

Леонид Енгибаров

Опубликовано по изданию «Леонид Енгибаров» Р. Е. Славский. Москва, «Искусство», 1989 г.

Неразлучники

Пашка впервые увидел Дашу первого сентября, когда мама привела его «первый раз в первый класс». Девчонок вокруг было много, но от одной – с огромными белыми бантами на рыжих косичках, он не мог отвести глаз. К тому же на ней были гольфы в разноцветную широкую полоску, как у Пеппи Длинный Чулок из его любимой сказки.

– Как тебя зовут? – спросил Пашка смешную девчонку

– Дарья Петрова, – ответила та и улыбнулась необыкновенной солнечной улыбкой. – А тебя как зовут, мальчик?

– Павел Семенович Сидоркин.

– Давай дружить, Сидоркин!

– Давай! – обрадовался Пашка и подумал, что зря он не хотел идти в школу.

Директор сказал поздравительную речь, призывно зазвенел колокольчик, и первоклашки, выстроившись парами, разошлись по классам.

К радости новоиспеченных друзей, учительница посадила их вместе. Даша и Паша не только сидели за одной партой, но и на переменах не расставались. Поэтому их прозвали «неразлучниками».

У неразлучников оказалось много общего. Они часто начинали говорить одновременно, чем очень веселили одноклассников. Им нравились одни и те же сказки и мультики. У обоих были мягкие и добрые характеры, но постоять за себя и друг за друга ребята могли и словом, и делом.

Однажды на перемене одноклассники окружили неразлучников плотным кольцом. «Тили-тили тесто, жених и невеста!», – кричали они. Пашка уже хотел броситься в драку, но Даша, взяв его за руку, спокойно сказала:

– Пойдем. Они просто маленькие и ничего не понимают в настоящей дружбе.

Ребята, опешив, расступились, и неразлучники спокойно вышли из класса. С тех пор их никто не дразнил.

Жили неразлучники в спальном районе неподалеку друг от друга. Отец Паши работал в маленькой фирме, мама была домохозяйкой. Семья жила очень скромно. Дашина мама – школьная медсестра, растила дочку одна.

После первого полугодия Пашка уговорил маму, чтобы та не провожала его на занятия. «Пусть парень ходит сам, школу из окна видно», – поддержал его отец.

Теперь каждое утро мальчик поджидал Дашу у подъезда. «Мы, как взрослые», – радовались друзья. Читать далее «Неразлучники»