ДО ВОСКРЕСЕНЬЯ

…На «рю Дарю» слишком хорошо поют. Слишком! Ах, знаю, чего вы от меня ждете: начну сейчас вспоминать де­ревенскую церквушку на родине, да как я туда к Светлой заутрени ходил, да как талой землей пахло, а народ, в это время, со свечечками… Но у меня никаких подобных воспо­минаний нет. В деревне я ранней весной не бывал, в церковь меня в детстве не водили, только в гимназии, в гимназическую; а там какая уж трогательность! Рос в городской, интеллигентно-обывательской семье и сам вышел интеллигентом-обывателем: всем интересовался — понемногу; в университете преимущественно политикой (в такой кружок попал), но тоже не до самозабвенья. Церковью и религиозными вопросами не интересовался никогда. На этот счет уж было установленное мнение, его мы и держались.

Кончил университет, надо было в военную школу идти, но тут как раз случилась революция, я и остался. И почему-то мы, т. е. я и некоторые из нашего кружка, очутились в левых эсерах. Главный был Гросман, а другие, особенно я, так, сбоку припека. После октября завертело, и вскоре я всех из виду потерял. Долго рассказывать, ну, словом, через год, или мень­ше, — я и сам не знал, кто я такой, не до левого уж эсерства, а просто чувствовал себя зайцем, которого травят и все равно затравят. Сидел подолгу и как-то, случайностью чистой, ока­зывался на улице. Но теперь знал: попаду в третий раз — кончено. А не попасть было нельзя: такое время наступило, что стали брать решительно всех и отовсюду, из домов, с улиц, с базара, из-под моста, из театра— значит, не скроешься.

Я уж почти и не скрывался. Не жил, правда, нигде, — то на барке заночую, а то попросился раз к хозяйке знакомой, девицы у нее разбежались, — а ее еще не трогали. Во второй раз, впрочем, не пустила.

И завяз я в тоске. Такая тоска, и не она во мне, а именно я в ней сидел. Смотрю сквозь нее на все, как сквозь жела­тин, — и все мне омерзительно, и панель, и дома, и больше­вики… Хожу тоже как в густом желатине: ноги едва двигаются. Раз подумалось: это предсмертная тоска; верно, такая она и бывает.

Наконец, взяли.

Я предполагал, что сейчас и конец. Однако держат. До­просов не было, время уж очень горячее, некогда. Такое горячее, что в камеру к нам все подваливали, да подваливали, без всякой меры. Я привык за прежние разы, — и ко всему уже привык: меня никто не мог бы от прочих оборванцев отличить, а главное, я сам себя как-то не отличал; но тут становилось тяжко. Они и сами, верно, увидали, что некуда: начались выводы. Я опять подумал, что в первую партию угожу, — давно сидел, — да они, черт их знает, по какому порядку выбирали, заметить было нельзя.

Сначала разгружали тихо, только чтоб с новыми не при­бавлялось, но зато после, как пошло, — беда. Камера, конечно, стала бешеная, не выдерживали. Утром еще туда-сюда, а ближе к ночи — вой, плач, хохот. Были и совсем помешанные. Это всегда так, это и раньше я видел, но тут уж дошло до чрезвычайности.

В крайнем углу у нас было трое тихих. Один большевик, столяр, толстоносый: все шепотом, страшно, ругался и по­вторял: ото не большевики, я сам большевик, это живорезы! Сказал — и еще скажу!»Но тут же плакал. Другой — мальчик, паршивенький, дикий. Молчал, как немой, озирался, и вдруг задрожит — целый час продрожит.

Из новых сначала ничего, а осмотрятся — и они взбесятся.

Вдруг пошел слух один: будто из выводных, кое-кого, по строгому отбору, ведут не прямо, а сначала «в кабинет». А там уж будто судьба твоя в твоих руках… Что ж вы думаете, повеселела камера. Всякий стал надеяться, без малейших даже оснований, — вдруг попадет в отбор? А там уж…

Основания были — у меня, потому что отбор-то, по до­полнительному слуху, делал товарищ Гросман, и я догадался: мой Гросман. Давно потерял его из виду, а говорили, как будто: пошел в гору. Вот она где, гора: в здешнем кабинете.

Но мне было все равно. Тоска все завалила. Скорей бы уж; вызовет Гросман — пусть. Не вызовет — тоже пусть. Скорей бы только.

Но все — нет. Очищали же сильно: десять новых, а берут по двадцати и больше. Раз навели новых порядочно, разно­шерстые какие-то, всякие. Сунули одного в наш угол, сверх комплекта. Смотрю — старик. Полненький, лысина, а сзади седоватые волосы длинные. Поп! Бывали у нас и попы, да не помнилось особенно. Этот, как новенький, сейчас разго­варивать. Глазами моргает, но ничего, не беспокоится. Мне стало досадно, что он, видимо, не понимает, куда попал. Рассказываю ему в трех словах: на допрос вряд ли попадете, и так далее. Он ничего. Тулупчишка у него был, мешок небольшой, — с краю стал пристраиваться. Я, говорит, нена­долго, так много места не надо.

— Почему уверены? — спра­шиваю.

— Да из ваших же слов заключаю. А мое дело прямое.

За что кто взят — у нас не говорили, уж по той причине, что никто этого не знал. Попик же мой словоохотливый мне объяснять, — камера гамела, так он мне почти в ухо, — что взяли его будто за рыжую кобылу. Рассказывал пространно, я, от нечего делать, прислушался и стал понимать.

Из села привезли, откуда-то из-под Вышнего Волочка. Там он попил двадцать лет, со всеми жил хорошо и будто привыкли к нему. Потом началась эта, как он выразился, «будоражь», и свои, на местах, еще ничего, а наезды хуже, наезжать стали беспрестанно. Как третьего дня служил — налетела их туча, пьяные верхами; спешились и лезут в шапках в церковь. Его схватили, — тут он что-то долго рассказывал, поиздевались, должно быть, изрядно, — вывели на паперть.

Гляжу я, середь них наш же Федька Босмаников, солдатом уходил, ничего был парень, теперь шапка на затылке, комиссар, и орет: докажи, что не контрреволюционер, Богом накланялся, поклонись моей рыжей кобыле! Ну и все за ним невозбранно, — поклонись да поклонись, а нет — у нас мандат, нам тоже строго, хоть и наша власть.

— Ну, и что же?

— А что же? Мандат так мандат. Они не разумеют.

— Да кобыле-то вы поклонились? Ведь они только всего и требовали?

— Только всего. А что вы думаете, господин, или как вас величать, товарищ, — достойно мне, алтарю предстоящему, рыжей кобыле кланяться?

Я ничего не ответил. Дико мне это было. Столяр-большевик, рядом скорчившись, захохотал шепотом: «А стенке предстояще хочешь? Вместо кобылы на живопырню. Больше­вики тут, что ли? Живорезы!»

Попик очень серьезно на него поглядел, очень серьезно, и как-то, совсем просто, сказал:

— Мне что хотеть; что Господь хочет. Не хочет Господь, чтоб я рыжей кобыле кланялся, так я и не кланяюсь.

Поп этот, — отцом Виренеем (Иринеем?) он назвался, — сильно стал меня изумлять. Главное, совершенным своим уверенным спокойствием, веселостью даже. Я все-таки поду­мал: не понимает. Ведь чепуха же, пьяные, рыжая кобыла… и сюда. Эдакая чепуха!

Но он отлично понимал. Он каждый день, — я видел, — готовился. Придут в камеру — он ничего. Уйдут (еще не сегодня, значит!) — он опять ничего. Я все ждал: посидит, осмотрится, схватится?.. Нисколько. В грязи нашей, в духоте, в вони, в гаме, в вое, — сидит себе на полу, на мешочке (тулуп у него не то свистнули, не то сам отдал кому-то), шепчет, — молитвы, очевидно, читает, — а лицо приятное, будто так и надо.

Теперь позвольте досказать кратко, впрочем, и время было краткое: может, неделя, а может, дней десять. Заинтересовало меня чрезвычайно, как он не поберег себя из-за такого вздора, да мало себя — старуху-попадью бросил, прихожан своих покинул, — а хорошие, говорит, были из них, жалко! — и теперь так уверенно готовится, не боится.

Выспрашивал; но он немногословен был насчет этого, точно не понимал, чего тут можно не понимать. «Да меня же, говорит, Сын человеческий постыдился бы; какая же мне была бы польза?» — «Это вы про Христа, что ли, отец Вириней?» — «А про кого же? Никакому человеку нет пользы сберегать себя, хуже потеряет».

Через краткие слова, а больше через то, что я воочию видел, какая ему польза, — вошло все это в меня клином. Так занялся, что и тоска — ничего, и камера — ничего: все слышу, вижу, понимаю, как оно ужасно, а ужаса не чувствую. Даже сроднились они у меня, и Вириней, и гам, и ожидание, — не сегодня ли? Столяр будто не слушал нас, но, должно быть, слушал: затих ругаться. И про других я стал замечать, которые дольше сидели; нет-нет — тянутся в наш угол. Под конец, как вспоминаю, я совсем утерял время: будто это навсегда, и камера, и выводы, и Вириней, и я. Между тем не удивился, когда пришли, — спешкой, как обычно, — и в счет попал Вириней. Я только вскочил за ним, и когда солдат оттолкнул меня прикладом от него и от столяра (столяр тоже попал), я остался в каком-то недоумении. Виринеева лысая голова была еще близко, обернулся ко мне, ручкой помахал: — «Прощай, миленький! Я ведь ненадолго! Прощай, до воскресенья!» Кричу ему — что? когда? А он опять, уж из толпы, сквозь стук и вой: «До воскресенья! до воскресенья только!»

Мальчишка дикий так туг завизжал пронзительно, по-бабьи, что все заглушил, да визжал, без перерыва, минут десять. Уж давно ушли, а он все визжит. Я уши сначала заткнул, а потом привык, — хоть бы и на всегда это визжанье около меня.

Хорошенько не помню, а, кажется, на другой же день попал в партию и я.

Подробно не рассказываю, не стоит; действительно, по дороге ввели меня к Гросману; только вышло это молниеносно; он на меня взглянул, я на него, и сказал ему всего два слова — Он тотчас дверь открыл: «Присоединить!» — и меня присоединили. Думал, поведут нас куда-нибудь в подвал. Нет, наружу вывели, на грузовик, и повезли. Ночь была теплая, весенняя, воздух меня почти обеспамятил. Везли долго, я мало что понимал, от воздуха. Кто-то сказал рядом: «теперь до вос­кресенья последние»… И обрадовался, что «до воскресенья»…

Помню едва-едва, что ужасная была спешка; сырая земля; густые кусты. Потом мелькнули огоньки; и все.

Вам неизвестно, но поверить мне можете: существовали тогда такие люди — разные, между ними девушки интелли­гентные, — которые брали на себя опасное дело, прямо смер­тельное: где расстрел (тогда часто это под городом, в ук­ромных местах) — они, при малейшей возможности, старались пробраться туда — сейчас после. Потому что в горячие вре­мена, при спешке, ночью, — постоянно оставались недострелянные. Забросают пока валежником, или чем, — и назад. Чтобы как следует — приезжали потом.

Было излюбленное место, — мое, — там кустов много. Туда и ходили эти, у кого я, после, раненный лежал, в домишке ихнем, в поселке, недалеко. Выжил, без доктора, и ничего, по веснам только грудь болит.

Их — не семья, разные люди; профессор был, две кур­систки, одна барышня с архитектурных курсов, дьякон клад­бищенский… Но поверьте, никогда я таких людей ни раньше, ни после не видал. В ихней лачужке я окончательно и привел в порядок все, что с собой из камеры унес и через кусты протащил. Без них… да что говорить, что было бы без них! А они еще помогли, — научили.

Летом, едва поправили, ушел на Финляндию. Нельзя было, ради них. И так двое, еще при мне, пропало.

Вот я и говорю: что клином вошло, того выбить нельзя. И уж оттуда, где мой Вириней, я не уйду до самой… до самого воскресенья, как он говорил. То есть из церкви пра­вославной. Я и здесь-то осел, хоть трудно было устроиться, потому что здесь храм. Но скажу вам по совести: в здешнем храме не все мое сердце. Я начал с того, что слишком хорошо поют на «рю Дарю». И повторяю: слишком. Для меня, по крайней мере. Как вам выразить? Сидел Вириней на полу, на асфальте черном, камера гамела, выла, ревела, выводов ждала, безумствовала, — и осталось это во мне цельно; но не ужасом осталось, а так — будто прислушаться… и где-то под визгом, под ревом, услышишь ангельское пение…

Здесь же оно, почти что ангельское, прямо дается, не нужно и прислушиваться: всякий сразу тронут. Камеры ни­какой будто на свете не бывало. А ведь она есть. И все мне чудится, что сторонкой ее не обойти, не сделать, как ни старайся, чтоб ангелы с неба прямым путем нисходили…

Может, искушение, но вам признаюсь: когда уж очень хорошо поют, душа в горния унесется, — вдруг я, сквозь ангельское-то пение, начинаю тот вой и рев слышать. И ужасаюсь…

Вы улыбнетесь, а я раз даже сон видел: стою будто в храме, благолепие; поют — ну, концертно. А рядом Вириней, как был, в дырявом ватном подряснике, и лысой головой качает, шепчет мне в ухо: чего ты, миленький, здесь, ведь некогда! А слушать — лучше услышишь, потерпи до воскре­сенья…

 

1926 г.

Зинаида Гиппиус (1869- 1945)

Мои первые иконы

У меня дома много икон.

Уже много лет они приходят в нашу жизнь.

Многие из святых изображений я приобретала сама, какие-то подарены мне друзьями, немало было куплено по просьбам детей (в раннем детстве мои детки очень любили ходить в церковь).
Иконостаса, как такового, у меня нет. Иконы стоят по шкафам, висят на стенах. С некоторыми из них связаны дорогие моему сердцу воспоминания, есть особенно «намоленные»…

Но самые первые — два маленьких, оклеенных в целлофан, изображения: святителя Николая Чудотворца и Пресвятой Богородицы с Младенцем Христом…

Эти маленькие иконы — из расколотого брелочка для ключей. Они со мной с 18 лет. Этот брелочек подарен мне институтской подружкой Мариной, на тот момент тоже не воцерковленной, но крещеной, и имеющей хоть какое-то представление о вере и о церкви.

Читать далее «Мои первые иконы»

Заступница России и невест

4 ноября – день Казанской иконы Божией Матери, пользующейся любовью каждого православного человека. Этот, один из самых чтимых образов Богородицы, находится почти в каждом храме нашей обширной страны. Издревле святая икона считается заступницей и покровительницей русского народа. Ей приписывается множество чудес и удивительных спасений.

Все мы, верующие люди, знаем о чудесном обретении этой святыни в 1579 году в Казани десятилетней Матроной. Все знаем о помощи Казанской иконы Пресвятой Богородицы в борьбе России с поляками в Смутное время, когда заступничеством Пресвятой Девы удалось освободить страну от иноземных захватчиков. Многие слышали о помощи, оказанной Девой Марией через образ её иконы «Казанская», в страшную Великую Отечественную войну, когда Россия находилась на грани катастрофы, и спасло её только чудо,  а точнее Матерь Божия, которая явилась митрополиту Илии из Антиохийского Патриархата и открыла ему, что для спасения страны необходимо вынести чудотворную икону «Казанскую» из Владимирского  собора  и обнести её крестным ходом вокруг города.  А также отслужить молебны перед Казанской иконой Божией Матери в Москве и Сталинграде. Дева Мария поведала  молитвеннику, что Казанская икона должна идти с войсками до границ России. После выполнения этих требований помощь, дарованная русскому народу, не заставила себя ждать. Город Ленинград выстоял, выдержал блокаду; Москва была спасена, немцы в панике бежали хотя ничто не препятствовало их вторжению в пределы города со стороны Волокаламского шоссе. Киев – мать русских городов – был освобождён от фашистов в день празднования Казанской иконы Божией Матери. Калининград был взят русскими войсками посредством заступничества Девы Марии. Ведь именно после молебна, отслуженного перед иконой «Казанская», немцы увидели в небе Мадонну, после чего у них массово отказало оружие. Воистину Казанская икона Божией Матери является «заступницей усердной» земли русской как поётся в её тропаре!

Не забывая о спасительной помощи чудесной иконы, хочется напомнить о ещё одной помощи Богородицы, посылаемой через «Казанский» образ юным девицам, готовящимся стать жёнами. Ведь именно этой иконой на Руси издревле принято благословлять дочь перед свадьбой (отец жениха благословляет сына образом Спаса-Вседержителя). Благословением родители одобряют выбор своих чад, их союз, дают согласие на брак, желают детям счастливой и долгой семейной жизни, всех благ; дают мудрые наставления молодой семью. В наше время многие верующие девицы хотят восстановить эту традицию. Так, как же происходил обряд благословения дочери матерью на Руси?

Перед свадьбой родители отправлялись в паломничество по святым местам. Там они молились о благополучии будущей семейной жизни своих отпрысков и приобретали икону для благословения ребёнка. Икона для столь важной миссии должна была быть освящённой, из монастыря или храма, а не от знакомых и т.п. Сам обряд благословения проводился дома, без посторонних глаз. Благословение испрашивалось до того, как молодые отправлялись венчаться.

Казанская икона Божией Матери олицетворяет собой образ супруги и матери, охраняющей семейный очаг. Считается, что Богоматерь защитит супружескую пару от нищеты и дарует союзу процветание, а также наставит новобрачных на верную дорогу. Кроме того, для женщин Казанская икона Божией Матери имеет ещё одно очень важное значение: ей молятся о рождении детей и защите дома от злых духов. Принимая благословение, невеста принимает через икону многие милости, которые являет Приснодева Мария, и даёт обещание хранить семью.

Иконы, участвующие в благословении, передавались новобрачным и бережно хранились у них как семейная реликвия. Эти святыни привносили в их дом благодать и покой, оберегали молодое семейство.

И вновь, и в семейных делах Матерь Божия «Казанская» является «заступницей усердной», хранительницей и покровительницей всего нашего народа в целом и женщин в частности.

Светлана Медведева

Живее живых

— Но… с-сударь… Вы же умерли?! – громкий возглас банковского служащего заставил всех недоуменно посмотреть в сторону его окошка, попутно задумавшись над тем, что вообще значит жизнь, а что это странное слово – смерть.

— Да, разумеется. Мёртв в такой же мере в мире земном, в какой Вы живы. Но если теперь и здесь вы видите меня – это, конечно, не случайно. И к тому же, любезный мой, я даже не начал ещё разлагаться, не бойтесь! Этого и не будет.

Почтенный мёртвый стоял перед побледневшим кассиром, как самый настоящий живой человек, то есть, конечно, мертвец. Но всё было как подобает – жилет, пальто, шляпа, даже трость. Вот только чернота в глазах, будто зрачки залили всё, и страшная, страшнее даже чем у кассира, бледность кожи. То точно покойник. Но только живой.

— Итак, Вы отдадите мне деньги? Моя жена намедни приходила к вам получить сбережения моего счёта. Её же вы отправили ни с чем, ссылаясь на то, что деньги  – не её, а мои. А я же, как часто внезапно и необратимо это и бывает, должен был скончаться не так давно. Но вот пришёл теперь, дабы исправить несправедливое положение моей семьи.

Посетитель говорил мягко и неспешно, облокотившись о выступ окошка.

— С-сейчас-с-с, — запинаясь ответил служащий по ту сторону и тут же исчез.

Посетители банка все смотрели на живого мертвеца, однако, молчали. Видимо, почуяли запах неизбежной скорой кончины земной. И у каждого – аромат этот, ощущение конца было своим.
Пожилая барышня, закутанная в дорогие платки, чуяла аромат гераней и невольно дрожала. В её доме было целое царство этих гераней, всюду они сидели в больших горшках: в маленькой прихожей не протиснуться ни одному гостю, в просторной комнате, балконе – кошке даже бедной, забытой хозяйкой некуда было лапой ступить. За геранями этими ухаживала старушка, для них и ходили за деньгами в банк – после смерти родных не желая в ускользающем времени все силы употребить на другое, а именно – на жизнь.

Она боялась потерять герани эти несчастные – они могут замерзнуть в стуже дикой зимой! Они могут увянуть от солнца жгучего летом! Могут тосковать осенней порой, смотря как за окном в туманной дали по полям гуляет ветер или весной вспоминать чего ещё печальнее…  И от страха, что могут они издохнут в любой неумолимый миг, оттого, что всё сосредоточилось для старухи в геранях этих – она давно не жила. Она боялась их потерять, потому что они стали её жизнью. Безжизнью – да, вернее!

А молодому оборванному дворнику Василию, что стоял рядом, повеяло вдруг далёким, почти исчезнувшим из памяти вкусом топлёного молока, когда ранней-ранней алой зарёй из морозных сумерек мать входила в избу, с дымящимся бидоном. Так давно это было…
Василий немо застыл, всматриваясь в пол – вспоминая, со странностью всматриваясь в себя – будто это был и не он, что стоял сейчас здесь. Зачем он пришёл в этот воскресный день сюда? Угрожать грязным тупым ножом молодому служащему, ограбить тех же, кому подметает каждое утро дворы? С самовольным выбором обречения сестры на голодную смерть – ведь у неё туберкулёз, лежит она бедная, завёрнутая в дырявое одеяльце в тёмной, их домашней коморке на самом чердаке старого городского дома, ждёт, когда брат вернётся – не важно, пусть ничего не принесёт, но будет рядом. Тогда можно будет снова разговаривать, тихо шептать друг другу о чудесных летах в деревне…

Давно уже Васильий был вынужден работать на грязных городских улицах, с подругой-метёлкой в мозолистой руке, которая, впрочем, могла быть и ловкой музыканта или крепкой врача рукой…
А деревня, светящиеся яркими огнями в заснеженном рождественском вечере, осталась в ушедшем светлом детстве, основой для жизни в тёмном настоящем.
А что проходит – всё, что случается с людьми, – не беда. Даже, подумать, великая нужность.

И молчал городничий, вдруг померкший от тяжелых больших мыслей, тогда как обычно хохотал он громче всех за игорными столами. Давно уже он не навещал старую матерь, что жила на противоположной стороне их маленького город. Теперь – так ясно вспомнил её изъеденную молью тёплую шаль, что давно уже подарил он ей, её простой быт, опрятную комнатку, абажур лампы, стоящие в ряд на полке вырезанные из дерева фигурки – игрушки его, вырезанные отцом, тихо сияющий красный угол с образом Спасителя.

В суете, работе и больше в праздности, азарте игр – не заходил сын ни разу с тех самых пор.
Стоит бедная старушка у окна, ожидая его – за стеклами воет порывистый ветер, дождь размывает дороги.
И выглядывает живительное солнце, прорастает всюду на земле трава, люди губят сами себя.
Не молчали только птицы за окном – ясно было слышно их звонкое верещанье в могильной тишине здания.

Чувствуя на себе внимание испуганных лиц, мёртвый обернулся, и, обведя всех встречным взглядом, понимающе улыбнулся, как бы говоря: «А-а, ну ничего, не пугайтесь, ведь вы все тоже умрете. Телесно. А с душой – как сами решите».

Звеня зубами, вернулся кассир, а с ним ещё трое. То был главный казначей – нахмурь-бровь, сокрюч-нос, хозяин банка – человек больше честолюбивый, чем честный и… (ух, где же он? А-а, тут пока что) служитель правопорядка – синий, как и его мундир. Перепуганная, взъерошенная делегация.

Все уставились на посетителя, отчего тот в знак приветствия снял шляпу.

— Го-го-сударь, р-ф, что В-в-ам нуж-щ-но? – невнятно булькая, но пытаясь сохранить вежливость в тоне, спросил хозяин банка. Его ручонки в белых перчатках дрожали, одна пуговица мундира была продета не в свою петлю, усы дёргались, будто за них кто-то щипал, но он, бедняжка, ещё хорошо держался.
— Деньги, господин. Как ни прискорбно, только они шевелят в последнее время человеческие души и пакости, извините за выражение, вытворять заставляют. Впрочем, всё – сам человек. Всё он выбирает, делает сам.

Главный казначей, бледнее самой несозревшей дыни, во все глаза смотрел на мертвеца. Он, конечно, признал в нём своего – мир его праху! – недавно почившего друга. И вот уже, после каждого произнесённого мертвецом слова, в его глазах, помимо страха и непонимания как такое может быть, всё сильнее разгоралась удушающая его же самого за накрахмаленный воротник злоба.

Смерть призывает каждого к ответу, но только, к сожаленью, умереть человеку надо самому, чтобы понять, как неправильна, горька была его жизнь, как много пустого совершил он в погоне за земной тщетою – богатством, славой, наслажденьем, к примеру.
А главный казначей как раз и хотел уже небольшой, но всё ж счёт покойного своего друга присвоить себе. А мертвец, добрый друг, к ответу его призывал, хотя в очень вежливой форме, соблюдая все невыносимые канцелярские формальности. Причём ещё являясь живым примером того, что жизнь смертию вовсе не кончается.

— Деньги честно заработанные и положенные на личный счет в Вашем заведении на сохранение, — сказал тот, который по общему молчаливому, трясущемуся мнению говорить не мог.

— А-а… Де-дэ…  — всё несчастно булькал хозяин банка, будто кастрюлька с супом французским, которую он был вынужден оставить как раз посередине обеда и прийти к посетителю.

— Рад, что вы понимаете.

Законность операции была на лицо, на трясущееся в недоумении и тлеющей ярости лицо главного казначея. Все нужные бумаги, заверения, подтверждения, справки и прочая бюрократическая шелуха были здесь. Хозяин банка не стал более булькать ( он не ведал о том, что главный казначей крадёт ) и, собравшись с силами, спросил:

—  А.. к-как же Ваша…

— Моя жизнь? В полном порядке, благодарю, — мертвец снова улыбнулся, о, страшна была эта улыбка, — в полном здравии, как и Ваша, надеюсь.

И тут замолкли птицы. Мертвец стал серьезен и тихо проговорил, не мигая воззрившись на пустоту:

— Знайте, там всё по-иному. При жизни на земле этого не представить. И кажется – время ещё есть и ещё много. Но сейчас позднее, чем кажется. И когда оборвётся жизнь – неизвестно. Не бойтесь умирать, если пытались изо всех сил жить так, как было сказано. Но страшитесь, если зло сердце, если грех сковал его и нет в нём ни капли слёз от жестокосердия вашего – страданию вашему не будет конца. «Там будет плач и скрежет зубов».
Говорящий закрыл глаза.
— Та чернота, что вы видите в моих глазах – чернота проживаемых земных дней. Вы давно смотрели на свет? Излучали сами его? Ведь вы знаете, что нужно делать и как жить.

После этих слов мертвец моргнул и посмотрел вокруг. Если жива была ещё хоть малейшая часть души окружавших его людей – то они увидели бы вместо ужасающего мёртвого лица – светлый, чистый образ, освящённый нетленным вечным светом.
А время уходило. И жизнь земная скоротечная грешная любого смертью закончится – рождением в жизнь вечную.
Воробьи чирикали вовсю, а люди были немы. Хозяин банка дрожащей в страшной судороге рукой велел отдать все прошеные деньги господину в шляпе и с тростью, а сам, отклоняясь и чуть не завалившись при этом на кассира, поспешил удалиться. За ним тут же потрусил другой кассир, блюститель правопорядка и последним медленно ушёл главный казначей, немо и гневно сверкающий глазами. Он убил бы мертвеца.

Остался один только бедный кассир, который, к слову, не был ещё беден душою, потому что не начал красть. Трясущийся рукой он передал деньги.

— В-вот, с-сударь, рь  — заикаясь – да и как! – выбивая зубами невероятную, весёлую дробь, с трудом выговорил он.

— Благодарю, — посетитель отклонился и добавил громким шёпотом, — спешите праведно жить!

И вышел из банка, придержав дверь, чтобы та не хлопнула.

Перекошенные взгляды мигающих в судороге глаз кассира и всех остальных ошарашенных людей наблюдали за тем, как труп, выйдя из банка, направился в мастерскую, где делали игрушки для детей. Оттуда с четырьмя большими свёртками он направился в цветочный магазин и вышел с громадным, закрывающим чуть ли не наполовину туловища, букетом цветов. С покупками он направился к дому в отдаленье. Опытный глаз городничего признал его тем самый домом, в котором некогда жил почтённый покойный при этой жизни. У него осталась жена и четверо детей.

Подойдя к дому, мертвец аккуратно сложил вещи у двери, прислонил к стене трость. Затем снял шляпу, поклонился дому и, водрузив головной убор обратно на голову, застегнув плащ, развернулся и не спеша, лёгкой походкой зашагал в рассветную сторону, поглядывая по сторонам. На углу улицы он приостановился, высоко вскинув руку. В солнечном луче, что внезапно пронзил серые облаков, блеснула золотая монетка — и упала прямиком в дырявую шляпу бедняка, сидевшего на краю дороги. Затем живой – не мёртвый продолжил своё скромное шествие, выстукивая каблуками старинный мотив.

Было только ранее утро, и высокий чёрный силуэт отчетливо проступал на фоне озаряющегося неба.

 

Самарин С.

Откуда их радость

Самыми позитивными, неунывающими и жизнелюбивыми людьми, встреченными мною, были люди, когда — то с избытком хлебнувшие лиха…
Это отец моего израильского друга, польский еврей, человек, прошедший ад концлагеря. Высохший, маленького роста, хромой, он поражал меня своей энергией, по-детски радостным отношением жизни и к людям, и полным отсутствием уныния!
Это пожилая женщина, коренная Ленинградка, пережившая блокаду и потерявшая самых близких людей — я познакомилась с ней в Турции. Очень деликатная в общении, не по возрасту стройная и по-старомодному элегантная,  чрезвычайно внимательная к собеседнику, она излучала какое-то глубокое внутреннее спокойствие, казалось, ее ничто не могло вывести из себя…
Это мой дед, Мирон Андреевич, прошедший войну «от и до» — мне казалось, что у него совсем не было страха, я никогда не замечала, чтобы он обиделся или кого-то осудил. Всеобщий любимец, душа любой компании, он нес вокруг себя радость и свет. «Я свое отбоялся» — как-то обронил он…
Это мой любимый тренер, Юрий Иванович – ребенком потерявший родителей, выросший в послевоенном детдоме, несколько раз чудом выживший в авариях, много лет страдающий бессонницей, он начисто опровергал собою поговорку «в здоровом теле — здоровый дух». Дух исключительной силы помещался во много раз оперированном, страдающем от различных болей, далеко не совершенном теле…
Вот люди, оптимизму и человеколюбию которых, зная обстоятельства их жизни, я не перестаю удивляться!
И мне всегда хотелось понять, почему они так открыты для радости, несмотря на то, что неимоверно много тяжелого было в их биографии? Может быть, потому, что в опасностях и страданиях они научились ценить сам факт того, что они пока еще живут на белом свете, воспринимая свои дни не как скучную обыденность, а как чудесный Дар от Бога…
Марина Куфина

ЭММАНУИЛ

Действительно,  с нами Бог! Следствием разрушений, которые человек натворил и продолжает совершать, должно было бы стать наше исчезновение, прекращение бытия. Однако, Господь с нами, бережёт нас и восстанавливает к жизни.

Не нужно ничего доказывать, стоит внимательно присмотреться и убедиться, что Бог с нами. Человек небольшое существо в сравнении с громадами звёзд, морей, океанов, гор. И это малое творение рушит всё на своём пути, живя беспорядочно. Дисгармония, наблюдаемая в природе, происходит по вине человека, который, стремясь к цивилизации, попирает законы морали и физики.

Меняется окружающая среда, исчезают виды растений и животных, падает духовный облик самого человека. Всё происходящее не сулит благополучного будущего. В 1912 году вождь мирового пролетариата писал Горькому, что миллионы убийств, болезней, эпидемий менее опасны, чем малейшая мысль о Боге, что Бог – личный враг коммунистического общества, а все религии и церкви в понимании марксистов являются органами буржуазных реакционеров и служат защите эксплуатации и усыпления рабочего класса.

Много прошло времени со дня революции, но Церковь в России процветает, хотя реакционеры и эксплуататоры отсутствуют. Это потому, что с нами Бог, Всесильный и Всемогущий. Он долготерпит человеческие инициативы, хотя люди своими действиями пытаются ниспровергнуть Творца, становясь «творцами».

Читать далее «ЭММАНУИЛ»

Стыдно быть жертвой? Или обидчиком?

Сегодня у меня была интересная встреча.

Шла на работу утром, под зонтиком – лил дождик.

Слышу:

– Здравствуйте!

Рядом со мной шагает незнакомый мне мальчик лет 10.

-Здравствуй! – ответила я.

Он продолжает:

– А Вы к метро идете? Можно с Вами? А то у меня зонтик сломался!

И доверчиво так улыбается.

-Ну, конечно. – я немного удивилась такому доверию и открытости,– Давай, дойдем вместе!

И предложила сократить путь, как я всегда и хожу.

-Пойдем вон там, поднимемся по лестнице.

А сама подумала, хорошо, что это – я, а если бы ребенок так обратился к недоброму человеку?…

В общем, пошли мы с ним под зонтиком, пришлось приноравливаться к его шагу.

И он мне стал рассказывать о себе – или я такое доверие у него вызвала, или уж очень хотелось ему поговорить с кем-нибудь.

Читать далее «Стыдно быть жертвой? Или обидчиком?»

Почти год пою в храме с огромными, почти во всю стену окнами. За ними — деревья, и я часто на них смотрю. На кленах уже нет листьев, но хрупкая березка еще пытается быть по-осеннему красивой. Она явно протянет недолго и тоже скоро сделает вид, что умерла. Но я не верю этим притворяшкам! 🙂 Я хорошо помню, как прошлой весной аккурат на Пасху эти безжизненные некрасивые ветки взорвались жизнерадостной зеленью , напрочь забыв о своей «смерти». Да и в смерть я тоже не верю…

ноябрь 2016 года

В субботу я неожиданно оказалась в детском хосписе — знакомые попросили помочь с выставкой о войне, и я согласилась. Немного посомневалась — вдруг станет жалко детей и эта жалость окажется неуместной, но потом решила, что смогу — в общем и целом я к чужим страданиям привычна, в интернате всякое видела.

Действительность оказалась гораздо приятнее моих ожиданий — красивый загородный дом, не располагающий ни к слезам, ни к соплям походил больше на замок, чем на лечебное учреждение. Рыцарь в латах вообще восхитил меня — я их только в Эрмитаже видела 🙂

Дети были рады нашему приезду — как все дети, они рвались ко всему, что можно потрогать и во что поиграть. Я общалась с ними как со здоровыми — последние сомнения насчет себя испарились — при живом общении я автоматически настраиваюсь на потребности ребенка, а ни ребенку, ни больному сопли-слезы не нужны. Поскольку детей было мало, то после традиционных речей и выставок я решила просто поговорить с ними. Ниточка в прошлое протягивается при личном общении с представителями этого прошлого… Девочки рады были рассказать о себе, о своей семье, а под конец подарили мне мешок фруктов 🙂

Вообще выставки я люблю больше, чем реконструкции. Они все получаются разные, и нельзя предугадать, где как будет. Где-то царит такая атмосфера братания, которая невольно захватывает меня саму и почти уносит в май 45-го. Такой парадокс — я принимаю участие в ее создании, но она же потом меня подпитывает.

Сегодня было две выставки. Одна может смело называться «унесенные ветром» — мои экспонаты не раз уносило порывом, а потом я и вовсе спряталась в палатку от него. Оружие ребят пользуется популярностью. Под конец я испугалась, что умру с голода, и отправилась за кашей, вооружившись объемным солдатским котелком, врученным прапором. Каша оказалась реально вкусной, и через минуту мы с немцем Даней наворачивали её, смеясь над этой картинкой — пухлый немчик с русской санитаркой дружно уплетают кашу из общего котелка:) Другим тоже досталось, если кто хочет знать 🙂

Выставка в доме молодежи — совсем другая. Меня буквально атаковали дети с вопросами «а что это?» — у меня хватало диковинных для них экспонатов — и огромным желанием побыть в роли врача и набрать воды в шприц.
В общем, «обмен положительными энергиями» — так наверное можно охарактеризовать это 🙂
Над фотографией похихикали — мы там как манекены стоим 🙂

В воскресенье — выставка в храме. Тут я одна, без ребят и оружия. Ситуация сама по себе забавна — стоит регент в военной форме сороковых годов, проводит службу… Спели стихиру всем русским святым. «Жизнь свою за други своя» никто не отменял, и я уверена, что святых на Руси гораздо больше, чем в святцах — кто считал безвестных солдатиков, отдавших жизнь за других?

Вспомнилось что-то… Года полтора назад нас, военных реконструкторов, 8 мая попросили быть «заставкой» перед праздничным концертом в БКЗ. Задач на тот день хватало, погода была дождливая, и все, имеющие форму, активно перемещались по городу по местам празднования Дня Победы. На концерт мы примчались уже изрядно потрепанные и промокшие.
Нам довольно кратко объяснили, что от нас требуется — разбиться на пары-тройки и изобразить сценки из фронтовой жизни. Минуту мы о чем-то бурлили, потом торжественно зазвучала мелодия «Вставай, страна огромная!» и вдруг у меня сильно закружилась голова. Товарищи меня поддержали, и тут я с ужасом поняла, что это не голова кружится, а пол под нами едет, вывозя на сцену, до которой оставались считанные метры. Мы судорожно стали пятиться, отделяя группы друг от друга, и к моменту появления перед зрителями представляли из себя живые памятники, застывшие в разных позах. Я бинтовала Даню, которого при этом поддерживал переодетый «нашим» «немец» Фридрих-Федя, и краем глаза заметила, что весь огромный БКЗ встал перед нами — живым символом тех ребят, что воевали тогда.. Торжественная музыка всех уносила прочь из XXI века туда, в 41-й год… Мне очень хотелось посмотреть в зал и я украткой повернула голову. Тут же бросились в глаза слезы стариков из первого ряда, их ордена и медали, и я поняла, что тоже сейчас заплачу, глядя на них, и отвела взгляд.
Жалко, нет фотографий с этого момента — нам было не до съемок… Единственная фотография того дня — с Николаем Расторгуевым 🙂 Хороший дядька, кстати, оказался 🙂

Лидия Шубина

Кусок хлеба

Бабушку звали Тамара.
Она сидела у церкви, на паперти среди нищих, и просила милостыню. Приходила, как на работу, каждый день к восьми утра. Она была немного вредной, любила поскандалить с «коллегами», и отстояв свою точку зрения, взять верх над всеми!

Она была вредной…
Но сейчас я хочу рассказать о ее светлой, чистой стороне душе. Когда поток людей, идущих в церковь иссякал, Тамара надевала темно-синий халат, (такой, в котором уборщицы обычно моют полы) строительные перчатки, брала ведро, длинную палку с набитым на одном конце гвоздем и шла по мусорным контейнерам. Склонившись в контейнер, Тамара палкой ворошила пакеты и вытаскивала из них… куски хлеба. Каждый контейнер она «пробивала» (как говорили бродяги) до самого дна. Куски хлеба Тамара складывала в ведро. Когда ведро наполнялось «с горочкой», Тамара возвращалась на паперть. Там она из пятилитровой баклажки выливала в ведро воду, а когда хлеб размокал, разминала его руками. И после шла кормить голубей.

Голубинная «трапезная» была недалеко от мусорных контейнеров, в определенном месте. Только Тамара подходила к этому пятачку, как стая голубей с шумом слеталась к ней с крыш и проводов! Голуби ворковали, суетились возле Тамары. И совсем без страха садились ей на голову, на плечи! И пока Тамара разбрасывала размокший хлеб, голуби взлетали и садились ей даже на руки. Скармливала Тамара голубям в день по два ведра! Потом возвращалась на паперть и продолжала «работать».

Я случайно подслушала разговор Тамары с «коллегой». Вот что она рассказывала:
– Во время войны мне было пять или шесть лет. Нас, детей, собрали, посадили в машину и повезли. Привезли и поселили в какую-то постройку в виде большого сарая. Там стояло много коек. Нам постоянно хотелось есть, мы были страшно голодные! Над моей койкой была заделана дыра в потолке — куском фанеры, на котором был нарисован портрет Зои Космодемьянской. Я не могла уснуть, смотрела на портрет и плакала, и молилась:

– Зоя! Ты терпела и я терплю, тебя мучали и я мучаюсь, помоги мне! Помолись Богу, чтобы он дал мне кусок хлеба, я хочу кушать!

Когда Тамара умерла, в день ее похорон на паперти — перед входом в церковь – в восемь утра сидела стая голубей.

Вся площадь перед входом в церковь была усыпана голубями!

Светлана Македонская

Наука быть человеком

С мышкой Дусей я познакомилась в библиотеке научного центра, где проходила моя аспирантура. Мы столкнулись с ней между книжными стеллажами и какое-то время в ужасе смотрели друг на друга. В отличие от неё я точно знала, из какой я лаборатории. В отличие от меня она точно знала, как жить дальше. Вскоре мы с ней подружились. Выросшая в лабораторных условиях, она плохо представляла себе, как необразованные грызуны обходятся с печатными изданиями, и всякий раз ждала, как ей казалось, положенного рациона.

О том, что Кто-то свыше руководит всем на Земле, я стала догадываться довольно рано. Хитросплетения человеческих отношений и удивительная красота природы не могли возникнуть сами собой. Эта мысль не давала мне покоя особенно тогда, когда в играх сверстников во дворе мне не находилось места.  И было от чего…

Читать далее «Наука быть человеком»

«Кошкин дом»

– Баба, смотри, что я нашел! – к Ирине Николаевне подбежал раскрасневшийся внучок Степа. Глаза его горели, он запыхался – еще бы, такое приключение! Дедушка попросил его помощи, чтобы разобрать полуподвальное помещение в их дачном домике, то таинственное место, куда Степку тянуло с неудержимой силой, но вход в эту «пыль и хлам» доселе был ему был строго воспрещен. А сейчас он копался в большой коробке с игрушками, появившейся на свет из недр подвала. Дедушка попросил выбросить сломанные, а крепкие  оставить для игры. Какие же сокровища были там! У Степки разбегались глаза. В пять лет немного нужно, чтобы удивиться и обрадоваться…

– Ух ты! Солдатики! Большие, и маленькие! – Степе не терпелось разделить свою радость с другими, и он носился от подвала к кухне, где хлопотала бабушка, – А еще тут пушка, и деревья, а вот эти маленькие шарики – это пулять во врагов, я знаю!

И, увлеченно расставляя найденный взвод на перилах веранды:

– Баба, я вечером позову Сашу к нам играть, и Артема, ладно?

– Конечно! – улыбнулась бабушка, радуясь воодушевлению внука.

Еще бы, всякая бабушка будет счастлива, что внучок рядом, гуляет на свежем воздухе, и играет в привычные старые добрые игрушки, забыв на время про «царь-телефон». Конечно, в силу возраста,  у Степушки еще не было своего личного гаджета, однако телефоны, «поиграть»,  у бабы и деды он выцыганивал периодически, несмотря на их решимость сопротивляться до последнего.

Читать далее ««Кошкин дом»»

Возвращаются все или никто

Есть люди, как жемчуг, они прячутся либо в ракушку, либо уходят на глубину. И там на этой глубине они скрывают свое величие. Величие образа Божьего.

– Познакомься, – сказал муж, когда я пришла навестить его в госпиталь для ветеранов войн, — это командир подводной лодки.

Передо мной мужчина в синем байковом халате, тапочках на босу ногу, с гордым профилем, и такой же осанкой. Взгляд серый пепельных глаз, скорее похожих на цвет набегающей волны. Командир! Это не просто звучит — рядом человек, который управлял машиной больше чем девятиэтажной дом. Он сразу предупредил, что его личность не представляет никакой особенности, и писать о нем не надо. Я пообещала, что ничего без его согласия, я публиковать не буду. Мы продолжили разговор.

В нем привлекало что, несмотря на то, что на нем не было той «самой красивой формы», форма оставалась в его душе, в его разговоре, в его движениях, наполненных спокойствием. Сразу чувствовалось умение неторопливо подбирать слова — умение отвечать за каждое свое слово. И знать цену этому слову.

Читать далее «Возвращаются все или никто»

Дети восстанавливают Храм

История людей, о которых я хочу рассказать, на мой взгляд, из разряда «обыкновенных чудес». Елена, верующий человек, профессиональный музыкант, вышла замуж за человека, в прямом смысле, неверующего. Я знала его с начала их брака и была свидетельницей на их свадьбе. И часто мы с подругой, вооружались против немыслимых аргументов и фактов «неверующего человека», ее мужа. Очень скоро них родились погодками три дочери. Елена водила детей в Храм, где она вместе с ними молилась о муже.

И однажды, случилось так, что знакомый священник, благословил их всей семьей поехать на север. Лена, хотела было отказаться, в то время они испытывали некоторые материальные трудности. Но, священник, а был это никто иной, а руководитель проекта «Общее дело» в Благотворительном Фонде содействия возрождению храмов Отечества, Алексей Яковлев, рекомендовал им не откладывать поездку, дал им денег, на которые они приобрели иконы, орудия труда, и бензин для машины. Вместе со своими друзьями Ольгой и ее дочкой школьницей Златой, заехав перед поездкой к преподобному Сергию Радонежскому, они устремились на двух машинах в Вологодский край.

Читать далее «Дети восстанавливают Храм»

Благослови меня, внучка!

(Рассказ написан по реальным событиям. Все имена участников
рассказа изменены. Любые совпадения с похожими историями
случайны.)

Маленькая Ирочка удивительное создание! Глазки голубые — большие, бездонные. Взгляд кроткий, голосок нежный… Но Ира в свои четыре года уже достаточно уверенно выводит маму из себя. И так выводит, что… приходится на нее покричать, поругать и даже в угол поставить.

Рождение Иры было необычным и удивительным! Первое : Иру ждали три года! Был первым сын, теперь родителям хотелось дочку… Но дочка не торопилась. И вот наконец, не просто уже знали что будет ребенок, а именно дочка!
Позвонил мне сын и сказал что были на УЗИ. «Мама, у нас две новости. Одна хорошая, а вторая плохая…»
Я конечно встревожилась и потребовала : говори! Не тяни!
«Хорошая новость это то, что у нас будет дочка. — Сказал мне сын и я обрадовалась! — Плохая новость : у нее «Заячья губа»…»

Радость конечно была великая, но вторая новость меня сильно огорчила… Я стала утешать сына как могла, но он ответил : «Я все это знаю, мама! Конечно я расстроился… Но все поправимо. Я уже в интернете смотрю всю информацию об этом.»
И мы стали ждать и готовиться к рождению нашей девочки. Нашей малышки, у которой еще до рождения началась борьба за выживание. И это действительно так! Вместе с любящими родителями малышка боролась за право: жить!

Читать далее «Благослови меня, внучка!»

Доброму делу споспешествует Господь

Я много читала в свое время про то, как во время засухи селяне  проходили Крестным Ходом, с молитвой о  дожде. И Господь явственно отвечал на их слезные прошения — неожиданно менялась погода, откуда-то появлялись тучи и на высохшую землю изливался долгожданный ливень.

А я теперь могу рассказать о том, как по горячим мольбам добрых людей, тоже явилась зримая  Милость Божия —  раздвинулись черные тучи, задержался  по времени  неизбежный ливень,  и точно на нужное время установилась ясная, теплая   погода!

10 июня, в воскресенье, в день Всех Святых, в земле Русской просиявших,  я и многие другие новосибирцы, собравшиеся на праздник в Нарымском сквере, стали свидетелями маленького, но при этом очень большого и значимого чуда.

Я — волонтер нового набора в этом больничном движении. Клоуном стать я пока не решаюсь, и не уверена, что решусь, но принимать участие в этой программе, под названием:»Детство в больнице никто не отменял!» я захотела сразу, как только узнала о них. от своей дочки. Она бы и сама пошла, но ей — 16 лет, а они берут только после 21 года. Так что, пошла я. И то, решилась отправить им свою анкету, когда увидела, что производится набор волонтеров для проведения в больницах мастер-классов и чтения сказок. Я решила, что на этих поприщах, возможно, и я могу оказаться полезной. Прошла собеседование и начала вливаться в команду.

Читать далее «Доброму делу споспешествует Господь»

Коренной перелом

– Да, – сказал Яков Андреевич, – в тот год весна была теплее обычного, как-то всё играло и цвело. А офицеры-то те были штабные, они к Баклановым приехали, дом-то их видел? Знаешь?

– Ну, да. Бабушка показывала, – c неохотой отвечал я. Этот город с деревянными покосившимися избами, в которых были перекошенные полы и белые печи, меня начинал раздражать. Зачем меня привезли сюда, я понимал, а общаться с незнакомым престарелым уродцем было выше моего понимания. Меня, столичного подростка, пугала искалеченность старика. Да и вся эта прибранная полунищенская обстановка была не по мне. Его комната, маленький прямоугольник, отдавала больничной и заботливой ухоженностью.

– Где им, тыловикам, всё это понять – застолье было у них бурное, жировали не один день, – продолжал рассказывать он. Среди них и нашего брата-фронтовика полтора человека, я особиста в расчёт не беру, так який всякий, гниль тыловая. Стол больно богатый у них был. Тушёнка, понимаешь, и трофейная, и союзная, колбаса, шоколад, сахар, хлеб, мясо откуда-то взяли, а водки и джину – хоть залейся. Им-то, оглоедам, почто знать про деток-то? Эти-то шалопаи наши такого пира уже несколько лет не видывали.

В углу, напротив его кровати, стояли деревянные ходули, убогие и ободранные, – вид искусственных ног пугал меня.

Он опять весело скривил губы, отстранённо посмотрел в окно и добавил:

– Вот как сейчас погода была, и, точно помню, седмица Светлая, пасхальная, вот как сейчас, только в сорок пятом. Томка, бабка твоя, послушная в детстве была. А Иришу, прабабку свою, ты помнишь?

Читать далее «Коренной перелом»

РАННЯЯ

Ой, хоть бы дойти мне!..Ноги сегодня уж совсем не держат. Серый асфальт пошатывается себе, палочка моя скользит, да как-то иду ещё…Устану совсем, отдохну маленько. Выпрямлюсь и посмотрю на небо – светло-голубое, просыпающееся, нежное. И по душе, словно кто влажной тряпкой провел – поднялась она, засверкала. И уже легче дышится, и вперед идти можно…
Встала сегодня ранехонько, до будильника. Почудилось, что головы моей кто-то коснулся, так глаза и открыла. Полежала немного, пока сердце не успокоится, вздохнула, села на кровати и ноги спустила. А по полу ветерок стелется, хорошо, прохладненько… Вставать не хотелось, так бы и просидела в полудреме невидаль, сколько времени, если бы не часы, да и молитва. Подошла к иконочкам, Спасу строгому и Богоматери нежной поклонилася, помолилася… Что просить у них?.. Уж вся жизнь почти прожита, все хорошо: комнатка своя, живу тихонечко, не жалуюсь. Разве что благодарить может Их сердце моё: за любовь, деток, за встречи и за весь мир, каждый день воссияющий за моим окошком!.. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу! Аминь. Перекрестилася…
В кухне холодно было, как-то сыро, темно… Миша с Аленой спали ещё и малые их тоже. Тихо. Поставила чайник.
Читать далее «РАННЯЯ»

История ожидающего поезд

Это тот самый поезд, на который должен был непременно успеть. И – о, как вы догадались? – опоздал. Запыхавшись, негодующе, с фразами что-то вроде «эй, ну-ох, о-ох!» стоял со съехавшей шляпой на краю платформы, размахивал руками, тоскливо смотря ему вслед.
А поезд превращался в детство, маленький разноцветный пластмассовый состав, набирающий ход на ковре на полу, взбирающийся по креслам и едущий по плечам, рукам взрослых, а потом – и по их грустным лицам. А взрослые увлеченно разговаривали в гостиной до позднего самого зимнего вечера, тебя не замечая, не зная даже, что у них билеты на поезд, не видя темноты кромешной за окном. А ты бегал вокруг них – ты направлял поезд, чтоб светились все огоньки, шёл дым и звал обязательно гудок, никак нельзя было не успеть, сесть не в тот вагон, забыть чемодан на перроне, не расстаться…
И мигнул он красными огоньками и пропал в утреннем прохладном тумане. И дал гудок ещё на прощанье – такой – и вы слышали, – от которого взлетают дикие утки, кружат над полем уж убранным до весны, и понимаешь тогда, что всё уже, многое упущено, много худого совершенно. И не вернуться туда, где был пару минут назад.
А меж тем – время идёт, меж рельсов желтеют колосья травы..
И потому, ведь никогда не знаешь, что случится дальше, сел послушно на лавочку и стал ожидать следующего.

Зашумел торопливой поступью дождь. Он топал по полям быстро, но  величественно, под сурово-тревожный бой маленьких барабанов. Потом в небе засияла радуга широкой дугой, словно опрокинутая шаловливой детской рукой. И так празднично падал синеющий чистый снег. И так незабвенно, пробуждая забытую радость, всё щебетали птицы первые песни о весне и любви.

В неизъяснимое мгновенье вдруг обнаружил, что на голове выросли цветы, а в кармане пиджака поселились и устроили себе гнездо воронята с черными хохолками и печальными глазёнками. И в башмаках ещё завелась лягушка в придачу.

Потом с холмов за станцией прибегали дети. Изрисовали меня всего словами из песен, нотами придуманных мелодий, картинками счастливых историй. А после ещё заблудившиеся путники определяли по мне стороны света. И летние мотыльки прилетали умирать на моих ладонях.

Потом ускакала лягушка-хитрюшка. Выросли воронята. Улетели, оставив несколько запутанных пёрышек тоски в опустевшем гнезде в кармане. Гнездо это похоже на сердце. Теперь каждый раз, когда нащупываю его прутики, разглядываю, верчу в руках, думаю об этой печальной всепроходимости времени, невыразимой в своей красоте и простоте. И в каждом время необратимо. В птице, в человеке, поезде, дожде. И несётся холодным призраком-поездом всё прошедшее через всю жизнь. Стоишь на пустом перроне, провожаешь его и в этом холоде чувствуешь тепло своих ладоней, дыхания, просто как моргаешь, как бьётся сердце – жив, о, ещё жив в настоящем.
Удивительная грустная песня улетающих диких уток над полем, что уж убрано до весны. Удивительны чернеющие гибкие прутья оставленного гнезда – можно носить вместо шляпы. Удивительно дрожание от волнения коленей, ладоней, сжимающих билет – осенний листок, и стоишь посреди пустой этой платформы как дурак без летающего велосипеда, поезд не догонишь – удивительно тоже… Удивительно собираются капли дождя на коже чемодана старого, почти выцветшего – столько июней он перевидал, проездил туда-сюда с нерадивым хозяином. Удивительно дыхание твоё и слух мой простуженный, что его слышит в туманах надвигающихся неизвестных дней.

Где же оно, всё это наше время? Ушло, минуло, в туманной дали осенним пейзажем исчезло, оставив лишь в голове великие картины, весёлые картинки, в руках билеты. Эхом улетевших птиц тихо звенят рельсы. Далеко, далеко грохочет ржавеющий поезд…

Билет в руке спрашивал: вернётся ли он? Повторится прошедшая минута?
Летящие по ветру былинки одуванчиков отвечали: никогда не вернётся. Не повторится.
Придёт ли новый? Будет ли ещё время?
Всё время опаздывая – когда-нибудь не успеешь. Это будет в последний раз.

И так и остались цветы на голове вместо волос. По историям, написанным детьми на моём лице и одежде, я сложил человеческую жизнь. И в ней были свои радости и печали, тайны и свершения, и в ней также был смешной человек, опоздавший на поезд, и были птицы, летящие вдаль. Они улетают на зиму – они возвращаются весною.

По рельсам вдаль шёл печальный дождь. Широкая шляпа его размокла и руки в длинных рукавах опущены. Падал невесомый снег. Кружили, летели созвездиями бабочки.

Помнить про гудок поезда. Когда ощущаешь, что всё уже, уже всё –  вот! Если цветы на голове будут расти – засвистит ещё издалека, может, как вскипающий чайник, освещая туман жёлтыми лучом света, – и покажется поезд. Последний!
Нет-нет, никогда не опаздывайте. Последние поезда ходят однажды.

Самарин Степан

Еще раз о том, как близко Господь

«И призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя,
и ты прославишь Меня» ( Псалом 15)

      Два года назад, после тяжелого и длительного лечения, мне нужно было пройти завершающее обследование, которое неожиданно оказалось  трудновыполнимым   делом.   В  Тюмени,  в Онкологическом Центре, куда я приехала  для прохождения  ПЭТ-диагностики,  долго не могли вколоть иглу в мои измученные «химией» вены.

Вкалывали, пытались пускать по ней лекарство – и вена тут же взбухала синяком, иголка выскакивала.   Измучился персонал со мной. Главная медсестра даже спросила:

– Из какого города вы такая?

И услышав, что из Новосибирска, вздохнула, добавив:

– Никогда у нас  такого не было.  Теперь Новосибирск долго  помнить будем!

Сначала одна медсестра, потом другая, после третья, пытались вколоть мне иглу – лекарство было совершенно необходимо ввести, иначе процедура не проводится!  И игла должна находиться в вене устойчиво …. Отправить меня «прийти завтра» тоже нельзя – мы из другого города, приехали на один день, я не ела и не пила более  6 часов, как требуется для обследования, которое, кстати, очень дорого стоит!    И, конечно,  персонал просто обязан провести  со мной необходимые манипуляции, ведь  это же серьезное учреждение!

Но ничего у них не выходило со мной…

Восемь попыток произведено, собрались вокруг человек шесть в белых халатах, уже в растерянности и в бессильном раздражении, глядят на меня и друг на друга, по-видимому, не зная, что им еще предпринять. У меня исколоты руки и ноги, вены вздулись огромными синяками…

А я смотрю на маленькую икону  Пресвятой Богородицы,  которую кто-то прикрепил к стене рядом со шкафчиком, заполненным медицинскими инструментами. Вокруг  много занятых людей,  для которых я являюсь источником переживаний,  они торопятся и взвинчены, и поэтому я не решаюсь перекреститься при всех.  Но вот медики немного утихомирились, похоже, выдохлись, и молча стоят, размышляя, что еще им предпринять.  А я решаюсь преодолеть ложный стыд, с   трудом поднимаю исколотую правую руку и накладываю на себя крестное знамение.

– Господи, благослови! – вылетает у меня из груди вздох.

Неожиданно лицо старшей медсестры вспыхивает надеждой.

– Ну вот, давно бы так! – радостно выпаливает она, – давайте-ка сюда руку!

Я  протягиваю руку,  женщина  решительно и быстро вводит мне иглу в еле заметную вену на тыльной стороне кисти.  Похоже, на этот раз игла стоит устойчиво.

– Девочки, быстрее, где лекарство?! – кричат в панике.

В распахнутую дверь влетает молодая девушка  с большим шприцом.  Его втыкают в  иглу, и лекарство поступает в мой организм.

– Не шевелитесь! – делает страшные глаза медсестра.

А я и так боюсь вздохнуть.

Но вот лекарство «внутри», и меня отводят в соседнюю комнату, для дальнейшей подготовки к обследованию. Слава Богу, она не такая травмирующая. Просто нужно пить воду и спокойно лежать, около  часа, чтобы препарат  разошелся по организму.

Пока лежу, размышляю над  случившимся, сокрушаюсь  о своем маловерии, и в который раз удивляюсь тому, как скоро Господь приходит на помощь, изменяя ситуацию к лучшему – если взываем к нему с верой,  особенно с верой, надеющейся  «сверх  всякой надежды»…

Марина Куфина

Следы Господа

Ранним утром, когда лишь в немногих окнах зажигается свет, вверх по горке поднимается одинокая фигура. Она останавливается возле еще закрытых ворот храма, в честь Тихвинской иконы Божией Матери, и осеняет себя крестом. Эта ранняя птичка — служительница храма.

Именно она первая встречает приходящих людей, к ней обращаются люди, впервые пришедшие в Храм, ей задают первые вопросы, она слышит первые откровения, и от нее первое с доверием принятое слово.

Она зажигает у иконы лампаду, прежде очистив фитилек. Протирает кружевной салфеткой праздничную икону: к литургии Храм должен быть чистым.

Помню, как по высоким ступеням неторопливо поднимался батюшка, идя на службу:

– Родные мои!- благословлял он с улыбкой пожилых прихожанок, в просторечье бабушек. Морщинки на лице тружениц, пришедших помогать, разглаживались, и в глазах светился лучик радости.

Батюшка терпеливо, с любовью прививал, как веточки к лозе, их сердца в Храм, что бы им легче было, тянутся к Свету.

Бабули бескорыстно трудились: мыли полы, чистили подсвечники, оставаясь, после службы с тихой молитвой убирали принесенную грязь. И казалось порой, что чистя подсвечники, они очищали свое сердце, свой ум молитвою. Но глядя на них, более всего удивлялась я их сплоченности и дружбе. Как умели они молиться, сочувствовать, поддерживать, молчать. Как они умели любить!

Многие из этих тружениц перешли в мир иной. К сожалению, помню лишь немногие имена, этих Божиих людей. Хочется напомнить имена немногих из многих.

Бабушка Анна Носова, похоронена на Алексеевском кладбище рядом с храмом, в котором трудилась 70 лет, с самого детства. Тихая, кроткая, добрая. Учила идти к причастию с молитвой «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя, грешную». Помню, храмы в ту пору открывались только на службу, это уже потом святейший патриарх распорядился держать Храм всегда открытым. Так вот в один из морозных дней, пришла девушка, задолго до открытия храма. И чтобы не стоять ей на улице, Бабушка Аня, провела девушку в храм и сказала, служащим:- Это моя родная, пусть здесь посидит на стульчике, согреется. Потом эта девушка призналась мне, что так сильно запали ей эти ласковые слова в сердце, так тронула ее эта заботливость незнакомой бабули, что и после смерти бабушки Ани, она поминает ее в молитвах, как родную.

Мария Семеновна, запомнилась удивительной скромностью. Если хотели поощрить ее труд, то она говорила:«Мне как всем». Всегда помогала в уборке, в украшении храма.  Последний раз она придет, нет, попросит привезти ее смертельно больную в Храм к плащанице, и останется на ночь. Они так из года в год служили Богу, проводя у гроба Гоподня всю ночь, как жены мироносицы. Она не могла не придти в свою последнюю Пасху. Ее могилка находится у правого крыла храма. 

Валентина Григорьевна была казначеем Тихвинского Храма. Служила она, честно и добросовестно. Однажды она заболела, температура 38 градусов. А она слегка присела на диванчик, накрылась тулупом. Никакие уговоры идти домой не помогали, ей надо было сделать срочное дело, и подводить Храм она не могла.

Как -то раз она собралась она в отпуск, взяла билет на поезд. А батюшка ее не отпустил. Ослушаться не посмела, билет сдала. А назавтра оказалось, что поезд потерпел крушение. Похоронена она на Алексеевском кладбище.

Схимонахиня Гавриила ( Александрова) духовная дочь святого праведного Алексея Мечева, в миру Лидия Александровна Александрова. Ее келейная икона Владимирской Божией Матери была перенесена в Тихвинский храм, где и находиться по настоящее время. «Приходите ко мне на могилку, покричите — и я услышу вас» — говорила она. О ее жизни написана книга « По земле как по небу». И прихожане говорят, что она очень помогает.

Пчелки тайно, невидимо для нашего глаза строят соты, так же и труженицы храма как небесные пчелки неутомимо и незаметно трудились, всегда находясь в работе, и даже не имели времени отдохнуть, но я запомнила один день отдыха в жизни одной матушки.

                                          День отдыха

Было это несколько лет назад, я сидела на скамейке возле Храма, матушка присела рядом. Она была одета в белую вязаную кофту, и нежно — голубой платок покрывал ее волосы, и в тон ему голубые глаза смотрели приветливо.

   Неожиданно она сказала:

– А я ведь уборщицей была.

Я готова была услышать о чудесах, о жизни жены священника, о благодатных дарах, а она рассказывала, как мыла посуду, кормила людей, чистила подсвечники, мыла полы.

– Почему Вы?

– Так некому было! — просто сказала она, и продолжила,- Но, Господь всегда человека посылает для помощи.

    Я была уверена, что жизнь рядом с батюшкой была ежедневным праздником, а она рассказывала как мыла одна четырнадцать окон.

Солнце начало припекать, и мы пересели в тень. И все же ждала чего-то особенного!

 К нам подбежала женщина:

– Похвалите матушка, я все убрала…

По ее сияющему лицу было видно, что она этого заслуживает, но матушка, с любовью сказала:

– Зачем тебе это, нам лучше, когда нас ругают: «Блаженны вы, аще будут поносить вас (МФ.5), — сказала она, — Все от Бога, мы иногда чего -то хотим, а получается не по-нашему. Однажды мы получили назначение в Муром, уже два контейнера с вещами отправили, а пришел владыка и сказал « в Киржач». Люди у него на коленях стояли, просили, что бы у них батюшка служил. И мы поехали в Киржач.

 Она посмотрела на часы:

– Двенадцать, ты домой?

– Да.

– А мы еще не скоро освободимся, часа в три ( у батюшки было два венчания),-она поправила платок на голове, — Ну ничего, отдохнем. Сегодня день отдыха, — медленно произнесла она.

Она ни словом не обмолвилась о внутренней сокровенной скорби. Сегодня был день гибели их ребенка. Мне вдруг стало понятно, что за видимым благополучием, сияющим счастьем стоит как тень труд, ежедневный, непрестанный как молитва.

 Матушка  Милица Николаевна Тыщук умерла в светлую пасхальную неделю. Ее могилка находиться напротив главного алтаря храма. И надеюсь я, что когда нибудь, по ее молитве, прольется свет, и на мою грешную душу. Свет прощения.

  И еще хочу рассказать об одной начальнице, которая, работала в этом Храме. Заведовала она швабрами, метелками, тряпками, скребками и командовала всеми теми, кто брал в руки эти инструменты. Причем командовала она, совершенно бескорыстно, не получая за это никакой зарплаты. И ко всему прочему занимала должность социального работника. Она таскала тяжелые чаны с водой, не жалея себя и отдавала свои силы и свое здоровье без меры и без привилегий.

— Все мне дает Божия Матерь в своем Храме, — говорила она.

Часто ее поступки были непонятны, даже несколько грубы, но в сердце она любила людей.

– У меня тайная любовь к людям, а тайной злобы нет,- говорила она.

Она помогала, но как то прикровенно, попросит купить какой нибудь, пустяк, или сделать что-то по дому, а сама либо с подарками человека отпустит, либо сумку с продуктами для нуждающихся даст.

  Она любила помогать, и должность у нее была в храме такая « Всем помогать»  Ни дня не могла прожить без этого.

Однажды она сказала:

– Сейчас люди так ожесточены, усталы, но надо стоять до конца.

– Что это значит? — спросила я.

– Ты для чего в Храм ходишь ?

– Бога люблю.

– Вот и стой до конца, верь до конца!

А в другой ситуации она говорила:

– Не сдавайся спасение – молитва

Каждый день, каждое мгновения я знала и чувствовала ее молитву. Я привыкла к ней, как привыкают, к воздуху, к воде, которой умываешься, к огню у которого греешься. Она глотала таблетки, страдала от высокого давления, букета болезней, но продолжала служить людям, где бы она не была. Если ее везли в больницу, то там она сама больная старалась служить другим же больным.

Однажды выписали ее из реанимации, прихожу навестить, гляжу а она чужие носки несет постиранные . Люди рядом с ней светлели, утешались.

Сидит однажды у окна задумалась, глядя, на небо и говорит:

– Господь нас всех простит! Как же там хорошо!

– Рядом со мной плохих нет,- любила она повторять.

Просто ее сердце страдало за всех и любило всех, она была как солнышко, которое светит и добрым и злым.

Когда ее хоронили, она была в гробу как Невеста в белом веночке. Невеста Христова.  Куликова Лидия Витальевна похоронена она на Востряковском кладбище, участок 66.

– Мы будем все вместе, Господь нас не разлучит,- говорила она.

Только достойны ли мы быть, там, куда переселились эти небесные труженицы.

Своей духовной матерью  Лидия Витальевна считала Монахиню Христину.

Известно, что это была молчаливая монахиня, которая говорила редко, больше молчала. Ее могилка справа от Тихвинского Храма. «Идешь по улице, молись Иисусовой молитвой и тогда дойдешь до места  без препятствий», учила она.

Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангелы поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити. 
(Стихира праздника Пасхи Христовой, глас 6)

Они славили Господа своей жизнью, своим трудом, веря, любя. И учили нас своим примером, не словами, делами.

Они ушли, оставив нам память о себе. Но еще остались те, кто с ними работал. Одна из них, трудиться у канона. Раечка Васильевна, она убирает столик у канона, где ставят свечи об упокоении, у нее дрожат руки. Эта болезнь называется тремор. Она не может держать чашку с чаем, но с такой ловкостью убирает свечи. В нескольких местах у нее сломан позвоночник, от неудачного падения в автобусе. Но она ходит в храм, и убирает его и моет пол. Она просто не может жить, не трудясь. Он  безкорыстная уборщица, а когда то была профессиональным музыкантом.

Порой мы даже не догадываемся мимо, каких людей мы проходим мимо, и какие люди вытирают за нами грязь. И как Господь сокрывает своих верных тружениц.

Святой Серафим Саровский учил: «Нет паче( выше) послушания, как послушание церкви! И если токмо тряпочкой протереть пол в дому Господнем, превыше всякого другого дела поставиться у Бога. Нет послушания выше церкви!

Вспомнились слова одной женщины, ныне почившей. Она умерла от рака. Приходила она в храм помогать украшать цветами праздничные иконы. Однажды, я рассердилась на людей, которые затоптали только что вымытый пол. Она стояла рядом и тихонечко мне сказала: « Да ты на них не сердись, представь, что Господь прошел, и это Его следы». Звали ее Любовь.

Вот так мне теперь и кажется, когда я мою пол в Храме, что ходит Господь по Храму и оставляет следы в моем сердце, следы Любви.

Галина Лебедина