Возвращаются все или никто

Есть люди, как жемчуг, они прячутся либо в ракушку, либо уходят на глубину. И там на этой глубине они скрывают свое величие. Величие образа Божьего.

– Познакомься, – сказал муж, когда я пришла навестить его в госпиталь для ветеранов войн, — это командир подводной лодки.

Передо мной мужчина в синем байковом халате, тапочках на босу ногу, с гордым профилем, и такой же осанкой. Взгляд серый пепельных глаз, скорее похожих на цвет набегающей волны. Командир! Это не просто звучит — рядом человек, который управлял машиной больше чем девятиэтажной дом. Он сразу предупредил, что его личность не представляет никакой особенности, и писать о нем не надо. Я пообещала, что ничего без его согласия, я публиковать не буду. Мы продолжили разговор.

В нем привлекало что, несмотря на то, что на нем не было той «самой красивой формы», форма оставалась в его душе, в его разговоре, в его движениях, наполненных спокойствием. Сразу чувствовалось умение неторопливо подбирать слова — умение отвечать за каждое свое слово. И знать цену этому слову.

Читать далее «Возвращаются все или никто»

Дети восстанавливают Храм

История людей, о которых я хочу рассказать, на мой взгляд, из разряда «обыкновенных чудес». Елена, верующий человек, профессиональный музыкант, вышла замуж за человека, в прямом смысле, неверующего. Я знала его с начала их брака и была свидетельницей на их свадьбе. И часто мы с подругой, вооружались против немыслимых аргументов и фактов «неверующего человека», ее мужа. Очень скоро них родились погодками три дочери. Елена водила детей в Храм, где она вместе с ними молилась о муже.

И однажды, случилось так, что знакомый священник, благословил их всей семьей поехать на север. Лена, хотела было отказаться, в то время они испытывали некоторые материальные трудности. Но, священник, а был это никто иной, а руководитель проекта «Общее дело» в Благотворительном Фонде содействия возрождению храмов Отечества, Алексей Яковлев, рекомендовал им не откладывать поездку, дал им денег, на которые они приобрели иконы, орудия труда, и бензин для машины. Вместе со своими друзьями Ольгой и ее дочкой школьницей Златой, заехав перед поездкой к преподобному Сергию Радонежскому, они устремились на двух машинах в Вологодский край.

Читать далее «Дети восстанавливают Храм»

Благослови меня, внучка!

(Рассказ написан по реальным событиям. Все имена участников
рассказа изменены. Любые совпадения с похожими историями
случайны.)

Маленькая Ирочка удивительное создание! Глазки голубые — большие, бездонные. Взгляд кроткий, голосок нежный… Но Ира в свои четыре года уже достаточно уверенно выводит маму из себя. И так выводит, что… приходится на нее покричать, поругать и даже в угол поставить.

Рождение Иры было необычным и удивительным! Первое : Иру ждали три года! Был первым сын, теперь родителям хотелось дочку… Но дочка не торопилась. И вот наконец, не просто уже знали что будет ребенок, а именно дочка!
Позвонил мне сын и сказал что были на УЗИ. «Мама, у нас две новости. Одна хорошая, а вторая плохая…»
Я конечно встревожилась и потребовала : говори! Не тяни!
«Хорошая новость это то, что у нас будет дочка. — Сказал мне сын и я обрадовалась! — Плохая новость : у нее «Заячья губа»…»

Радость конечно была великая, но вторая новость меня сильно огорчила… Я стала утешать сына как могла, но он ответил : «Я все это знаю, мама! Конечно я расстроился… Но все поправимо. Я уже в интернете смотрю всю информацию об этом.»
И мы стали ждать и готовиться к рождению нашей девочки. Нашей малышки, у которой еще до рождения началась борьба за выживание. И это действительно так! Вместе с любящими родителями малышка боролась за право: жить!

Читать далее «Благослови меня, внучка!»

Доброму делу споспешествует Господь

Я много читала в свое время про то, как во время засухи селяне  проходили Крестным Ходом, с молитвой о  дожде. И Господь явственно отвечал на их слезные прошения — неожиданно менялась погода, откуда-то появлялись тучи и на высохшую землю изливался долгожданный ливень.

А я теперь могу рассказать о том, как по горячим мольбам добрых людей, тоже явилась зримая  Милость Божия —  раздвинулись черные тучи, задержался  по времени  неизбежный ливень,  и точно на нужное время установилась ясная, теплая   погода!

10 июня, в воскресенье, в день Всех Святых, в земле Русской просиявших,  я и многие другие новосибирцы, собравшиеся на праздник в Нарымском сквере, стали свидетелями маленького, но при этом очень большого и значимого чуда.

Я — волонтер нового набора в этом больничном движении. Клоуном стать я пока не решаюсь, и не уверена, что решусь, но принимать участие в этой программе, под названием:»Детство в больнице никто не отменял!» я захотела сразу, как только узнала о них. от своей дочки. Она бы и сама пошла, но ей — 16 лет, а они берут только после 21 года. Так что, пошла я. И то, решилась отправить им свою анкету, когда увидела, что производится набор волонтеров для проведения в больницах мастер-классов и чтения сказок. Я решила, что на этих поприщах, возможно, и я могу оказаться полезной. Прошла собеседование и начала вливаться в команду.

Читать далее «Доброму делу споспешествует Господь»

Коренной перелом

– Да, – сказал Яков Андреевич, – в тот год весна была теплее обычного, как-то всё играло и цвело. А офицеры-то те были штабные, они к Баклановым приехали, дом-то их видел? Знаешь?

– Ну, да. Бабушка показывала, – c неохотой отвечал я. Этот город с деревянными покосившимися избами, в которых были перекошенные полы и белые печи, меня начинал раздражать. Зачем меня привезли сюда, я понимал, а общаться с незнакомым престарелым уродцем было выше моего понимания. Меня, столичного подростка, пугала искалеченность старика. Да и вся эта прибранная полунищенская обстановка была не по мне. Его комната, маленький прямоугольник, отдавала больничной и заботливой ухоженностью.

– Где им, тыловикам, всё это понять – застолье было у них бурное, жировали не один день, – продолжал рассказывать он. Среди них и нашего брата-фронтовика полтора человека, я особиста в расчёт не беру, так який всякий, гниль тыловая. Стол больно богатый у них был. Тушёнка, понимаешь, и трофейная, и союзная, колбаса, шоколад, сахар, хлеб, мясо откуда-то взяли, а водки и джину – хоть залейся. Им-то, оглоедам, почто знать про деток-то? Эти-то шалопаи наши такого пира уже несколько лет не видывали.

В углу, напротив его кровати, стояли деревянные ходули, убогие и ободранные, – вид искусственных ног пугал меня.

Он опять весело скривил губы, отстранённо посмотрел в окно и добавил:

– Вот как сейчас погода была, и, точно помню, седмица Светлая, пасхальная, вот как сейчас, только в сорок пятом. Томка, бабка твоя, послушная в детстве была. А Иришу, прабабку свою, ты помнишь?

Читать далее «Коренной перелом»

РАННЯЯ

Ой, хоть бы дойти мне!..Ноги сегодня уж совсем не держат. Серый асфальт пошатывается себе, палочка моя скользит, да как-то иду ещё…Устану совсем, отдохну маленько. Выпрямлюсь и посмотрю на небо – светло-голубое, просыпающееся, нежное. И по душе, словно кто влажной тряпкой провел – поднялась она, засверкала. И уже легче дышится, и вперед идти можно…
Встала сегодня ранехонько, до будильника. Почудилось, что головы моей кто-то коснулся, так глаза и открыла. Полежала немного, пока сердце не успокоится, вздохнула, села на кровати и ноги спустила. А по полу ветерок стелется, хорошо, прохладненько… Вставать не хотелось, так бы и просидела в полудреме невидаль, сколько времени, если бы не часы, да и молитва. Подошла к иконочкам, Спасу строгому и Богоматери нежной поклонилася, помолилася… Что просить у них?.. Уж вся жизнь почти прожита, все хорошо: комнатка своя, живу тихонечко, не жалуюсь. Разве что благодарить может Их сердце моё: за любовь, деток, за встречи и за весь мир, каждый день воссияющий за моим окошком!.. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу! Аминь. Перекрестилася…
В кухне холодно было, как-то сыро, темно… Миша с Аленой спали ещё и малые их тоже. Тихо. Поставила чайник.
Читать далее «РАННЯЯ»

История ожидающего поезд

Это тот самый поезд, на который должен был непременно успеть. И – о, как вы догадались? – опоздал. Запыхавшись, негодующе, с фразами что-то вроде «эй, ну-ох, о-ох!» стоял со съехавшей шляпой на краю платформы, размахивал руками, тоскливо смотря ему вслед.
А поезд превращался в детство, маленький разноцветный пластмассовый состав, набирающий ход на ковре на полу, взбирающийся по креслам и едущий по плечам, рукам взрослых, а потом – и по их грустным лицам. А взрослые увлеченно разговаривали в гостиной до позднего самого зимнего вечера, тебя не замечая, не зная даже, что у них билеты на поезд, не видя темноты кромешной за окном. А ты бегал вокруг них – ты направлял поезд, чтоб светились все огоньки, шёл дым и звал обязательно гудок, никак нельзя было не успеть, сесть не в тот вагон, забыть чемодан на перроне, не расстаться…
И мигнул он красными огоньками и пропал в утреннем прохладном тумане. И дал гудок ещё на прощанье – такой – и вы слышали, – от которого взлетают дикие утки, кружат над полем уж убранным до весны, и понимаешь тогда, что всё уже, многое упущено, много худого совершенно. И не вернуться туда, где был пару минут назад.
А меж тем – время идёт, меж рельсов желтеют колосья травы..
И потому, ведь никогда не знаешь, что случится дальше, сел послушно на лавочку и стал ожидать следующего.

Зашумел торопливой поступью дождь. Он топал по полям быстро, но  величественно, под сурово-тревожный бой маленьких барабанов. Потом в небе засияла радуга широкой дугой, словно опрокинутая шаловливой детской рукой. И так празднично падал синеющий чистый снег. И так незабвенно, пробуждая забытую радость, всё щебетали птицы первые песни о весне и любви.

В неизъяснимое мгновенье вдруг обнаружил, что на голове выросли цветы, а в кармане пиджака поселились и устроили себе гнездо воронята с черными хохолками и печальными глазёнками. И в башмаках ещё завелась лягушка в придачу.

Потом с холмов за станцией прибегали дети. Изрисовали меня всего словами из песен, нотами придуманных мелодий, картинками счастливых историй. А после ещё заблудившиеся путники определяли по мне стороны света. И летние мотыльки прилетали умирать на моих ладонях.

Потом ускакала лягушка-хитрюшка. Выросли воронята. Улетели, оставив несколько запутанных пёрышек тоски в опустевшем гнезде в кармане. Гнездо это похоже на сердце. Теперь каждый раз, когда нащупываю его прутики, разглядываю, верчу в руках, думаю об этой печальной всепроходимости времени, невыразимой в своей красоте и простоте. И в каждом время необратимо. В птице, в человеке, поезде, дожде. И несётся холодным призраком-поездом всё прошедшее через всю жизнь. Стоишь на пустом перроне, провожаешь его и в этом холоде чувствуешь тепло своих ладоней, дыхания, просто как моргаешь, как бьётся сердце – жив, о, ещё жив в настоящем.
Удивительная грустная песня улетающих диких уток над полем, что уж убрано до весны. Удивительны чернеющие гибкие прутья оставленного гнезда – можно носить вместо шляпы. Удивительно дрожание от волнения коленей, ладоней, сжимающих билет – осенний листок, и стоишь посреди пустой этой платформы как дурак без летающего велосипеда, поезд не догонишь – удивительно тоже… Удивительно собираются капли дождя на коже чемодана старого, почти выцветшего – столько июней он перевидал, проездил туда-сюда с нерадивым хозяином. Удивительно дыхание твоё и слух мой простуженный, что его слышит в туманах надвигающихся неизвестных дней.

Где же оно, всё это наше время? Ушло, минуло, в туманной дали осенним пейзажем исчезло, оставив лишь в голове великие картины, весёлые картинки, в руках билеты. Эхом улетевших птиц тихо звенят рельсы. Далеко, далеко грохочет ржавеющий поезд…

Билет в руке спрашивал: вернётся ли он? Повторится прошедшая минута?
Летящие по ветру былинки одуванчиков отвечали: никогда не вернётся. Не повторится.
Придёт ли новый? Будет ли ещё время?
Всё время опаздывая – когда-нибудь не успеешь. Это будет в последний раз.

И так и остались цветы на голове вместо волос. По историям, написанным детьми на моём лице и одежде, я сложил человеческую жизнь. И в ней были свои радости и печали, тайны и свершения, и в ней также был смешной человек, опоздавший на поезд, и были птицы, летящие вдаль. Они улетают на зиму – они возвращаются весною.

По рельсам вдаль шёл печальный дождь. Широкая шляпа его размокла и руки в длинных рукавах опущены. Падал невесомый снег. Кружили, летели созвездиями бабочки.

Помнить про гудок поезда. Когда ощущаешь, что всё уже, уже всё –  вот! Если цветы на голове будут расти – засвистит ещё издалека, может, как вскипающий чайник, освещая туман жёлтыми лучом света, – и покажется поезд. Последний!
Нет-нет, никогда не опаздывайте. Последние поезда ходят однажды.

Самарин Степан

Еще раз о том, как близко Господь

«И призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя,
и ты прославишь Меня» ( Псалом 15)

      Два года назад, после тяжелого и длительного лечения, мне нужно было пройти завершающее обследование, которое неожиданно оказалось  трудновыполнимым   делом.   В  Тюмени,  в Онкологическом Центре, куда я приехала  для прохождения  ПЭТ-диагностики,  долго не могли вколоть иглу в мои измученные «химией» вены.

Вкалывали, пытались пускать по ней лекарство – и вена тут же взбухала синяком, иголка выскакивала.   Измучился персонал со мной. Главная медсестра даже спросила:

– Из какого города вы такая?

И услышав, что из Новосибирска, вздохнула, добавив:

– Никогда у нас  такого не было.  Теперь Новосибирск долго  помнить будем!

Сначала одна медсестра, потом другая, после третья, пытались вколоть мне иглу – лекарство было совершенно необходимо ввести, иначе процедура не проводится!  И игла должна находиться в вене устойчиво …. Отправить меня «прийти завтра» тоже нельзя – мы из другого города, приехали на один день, я не ела и не пила более  6 часов, как требуется для обследования, которое, кстати, очень дорого стоит!    И, конечно,  персонал просто обязан провести  со мной необходимые манипуляции, ведь  это же серьезное учреждение!

Но ничего у них не выходило со мной…

Восемь попыток произведено, собрались вокруг человек шесть в белых халатах, уже в растерянности и в бессильном раздражении, глядят на меня и друг на друга, по-видимому, не зная, что им еще предпринять. У меня исколоты руки и ноги, вены вздулись огромными синяками…

А я смотрю на маленькую икону  Пресвятой Богородицы,  которую кто-то прикрепил к стене рядом со шкафчиком, заполненным медицинскими инструментами. Вокруг  много занятых людей,  для которых я являюсь источником переживаний,  они торопятся и взвинчены, и поэтому я не решаюсь перекреститься при всех.  Но вот медики немного утихомирились, похоже, выдохлись, и молча стоят, размышляя, что еще им предпринять.  А я решаюсь преодолеть ложный стыд, с   трудом поднимаю исколотую правую руку и накладываю на себя крестное знамение.

– Господи, благослови! – вылетает у меня из груди вздох.

Неожиданно лицо старшей медсестры вспыхивает надеждой.

– Ну вот, давно бы так! – радостно выпаливает она, – давайте-ка сюда руку!

Я  протягиваю руку,  женщина  решительно и быстро вводит мне иглу в еле заметную вену на тыльной стороне кисти.  Похоже, на этот раз игла стоит устойчиво.

– Девочки, быстрее, где лекарство?! – кричат в панике.

В распахнутую дверь влетает молодая девушка  с большим шприцом.  Его втыкают в  иглу, и лекарство поступает в мой организм.

– Не шевелитесь! – делает страшные глаза медсестра.

А я и так боюсь вздохнуть.

Но вот лекарство «внутри», и меня отводят в соседнюю комнату, для дальнейшей подготовки к обследованию. Слава Богу, она не такая травмирующая. Просто нужно пить воду и спокойно лежать, около  часа, чтобы препарат  разошелся по организму.

Пока лежу, размышляю над  случившимся, сокрушаюсь  о своем маловерии, и в который раз удивляюсь тому, как скоро Господь приходит на помощь, изменяя ситуацию к лучшему – если взываем к нему с верой,  особенно с верой, надеющейся  «сверх  всякой надежды»…

Марина Куфина

Следы Господа

Ранним утром, когда лишь в немногих окнах зажигается свет, вверх по горке поднимается одинокая фигура. Она останавливается возле еще закрытых ворот храма, в честь Тихвинской иконы Божией Матери, и осеняет себя крестом. Эта ранняя птичка — служительница храма.

Именно она первая встречает приходящих людей, к ней обращаются люди, впервые пришедшие в Храм, ей задают первые вопросы, она слышит первые откровения, и от нее первое с доверием принятое слово.

Она зажигает у иконы лампаду, прежде очистив фитилек. Протирает кружевной салфеткой праздничную икону: к литургии Храм должен быть чистым.

Помню, как по высоким ступеням неторопливо поднимался батюшка, идя на службу:

– Родные мои! — благословлял он с улыбкой пожилых прихожанок, в просторечье бабушек. Морщинки на лице тружениц, пришедших помогать, разглаживались, и в глазах светился лучик радости.

Батюшка терпеливо, с любовью прививал, как веточки к лозе, их сердца в Храм, что бы им легче было, тянутся к Свету.

Бабули бескорыстно трудились: мыли полы, чистили подсвечники, оставаясь, после службы с тихой молитвой убирали принесенную грязь. И казалось порой, что чистя подсвечники, они очищали свое сердце, свой ум молитвою. Но глядя на них, более всего удивлялась я их сплоченности и дружбе. Как умели они молиться, сочувствовать, поддерживать, молчать. Как они умели любить! Читать далее «Следы Господа»

Туфельки для Шуры

Познакомилась я с этой старушкой в доме престарелых. Так случилось, что она оказалась там. А мы с духовной сестрой Еленой приходили в дом престарелых по благословению, от православной церкви.
В отведенной нам комнате, с иконами, с подсвечником, собирались бабушки и мы читали молитвы на сон гядущим, главы из Евангелия, жития святых. После чтения молитв, разносили святую воду по комнатам и наливали в бутылочки всем желающим.

В комнате бабушки Александры порой надолго задерживались. Она угощала нас чайком : «Покушайте, девочки, отдохните!» Во время чаепития Александра рассказывала про свою жизнь, про молодость, про детство.

«Что сейчас молодым в церковь не ходить? — Бывало рассуждала она. — Церквей сейчас много. В городе автобусы исправно ходят, да и у многих машины есть. Приезжай в церковь и молись! Нам было сложнее и то каждое воскресение службу посещали…»
И вот какую историю про свое детство рассказала нам Александра :

Была она еще ребенком, лет семи-восьми. Жили в деревне, а церковь находилась в селе, километров пять от их деревни. Ходили на службу исправно каждое воскресение. Маленькую Шуру водила бабушка. Ходили пешком туда и, после службы обратно тоже пешком. Ну редко, если случалось кому-то из соседей по пути ехать на запряженной в телегу лошади, то и подберут их, и повезут…

Шура жила в бедной семье. Летом по улице бегала босиком и маленькие ножки уже привыкли к постоянным царапинам и ссадинам, на боль от них не реагировали.
Однажды родителям удалось купить для Шуры новенькие, красивые туфельки. Сколько было радости! В этот момент девочка чувствовала себя королевной! Ей позволили немного походить в туфельках по комнате, полюбоваться и… вновь спрятали обновку в коробочку и убрали в комод.

Каждое воскресение рано утром, бабушка будила Шуру, они одевались нарядно чтобы идти в церковь. Положит бабушка на скамейку головной платок, ставит на него Шурины новенькие туфельки и завязав в узелок, отдаст внучке : «Неси.»

До соседнего села Шура шла босиком. И только перед церковью, бабушка протягивала ей тряпицу и девочка тщательно обтирала от дорожной пыли ножки, обувала туфельки и они, перекрестившись, заходили в церковь…

По окончанию службы выйдя за ограду церкви, Шура снимала туфельки, прятала их в узелочек и они с бабушкой отправлялись в обратный путь.

Даже когда девочка выросла из этих туфелек, она долго об этом не говорила маме, туфельки жали, но Шура терпела. Ей грустно было расставаться со своей «обновой». Конечно Шура была доброй девочкой и ей совсем не жаль туфелек для младшей сестренки… Но они ей были так дороги!

Светлана Македонская

Память земли

Два слова: Русская земля…
Это та, где «мертвые сраму не имут…», та, которая «уже за холмом еси…» и та, которую «аршином общим не…». Сделать журнал о Русской Земле – это даже не идея была, не мысль (вполне безумная в наше время), не задача (столь же неразрешимая), а дело – простое и насущное, как пахота или сев. Единомышленники нашлись. Сразу возник эпиграф: «О, светло светлая и украсно украшенная…» – Не слишком ли! – было возражение. – Нет. Не думается. Ведь так начинается «Слово о погибели Русской Земли» – произведение времен Батыева нашествия. Нет, наш предок не был циником и не медных труб жаждал, а был очевидцем погибели… О том и писал, и в несгибаемой вере его оставалась она и за дымом пожарищ светло светлой и украсно украшенной. А иначе… не поднялась бы, пала во тьму вечную.
Читать далее «Память земли»

ПОБЕДИТЬ ЗВЕРЯ

ГЕОРГИЙ ЕРМОЛОВ

Она родилась в маленьком армянском городке возле самой границы с Карабахом. Первые впечатления детства, запомнившиеся особенно ярко – это противный, вкрадчивый шелест снарядов, пролетавших над самой крышей. Родители, как и большинство местного населения, потеряли работу. Кормились тем, что удавалось выращивать в огороде, да ещё отец с риском для жизни пробирался сквозь зону боевых действий, чтобы добыть для семьи хоть что-то из съестного в другом городе.

С самых ранних лет она ощущала себя не такой как все. Объяснить это было трудно, а для ребёнка и вовсе невозможно. Было лишь чувство гнетущего одиночества и острой нехватки любви. Ещё до её рождения в семье стали происходить странные вещи. Росли необъяснимые озлобленность и отчуждённость. Врачи сказали маме, что ребёнок лежит в утробе не правильно и придётся делать кесарево сечение. Мама испугалась и стала с ней разговаривать. Она и по сей день уверена, что именно тогда впервые услышала маму, потому что самостоятельно перевернулась и роды прошли нормально. Потом родился младший брат, очень слабый и болезненный мальчик. Врачи были уверены, что он не выживет, но он выжил.

Девочка росла странной. Постоянно плакала без всякого повода, часто случалась беспричинная рвота. Контакта со сверстниками не получалось. Когда дети играли, она стояла в стороне и молча наблюдала. Казалось, она постоянно к чему-то прислушивается внутри себя, и никто не догадывался, что слушает она собственную внутреннюю музыку, которая звучала в ней, сколько себя помнила. Окружающих это пугало, как пугает всё непонятное.

Читать далее «ПОБЕДИТЬ ЗВЕРЯ»

ОН ХОТЕЛ ЖИТЬ…

Он хотел жить! Он страшно хотел жить. И потому согласился ослепнуть. Врач тюремной больницы объявил ему смертельный диагноз и недолгую жизнь, если… Если не подрезать зрительные нервы. И он согласился. Неведомо, что это ему стоило на 44 году очередного приговора за «ерунду»: стащил сумку у старушки с тремя рублями и батоном на кладбище, а она, недолго думая, кинулась в милицию, и его тут же поймали. Уж в который раз.

Но именно ослепшим он стал ходить в тюремный храм, и православная братия считала за послушание провожать его, огибая плац, из дальнего инвалидного отряда, куда его перевели после операции. Вот так он и ходил в церковь, исповедовался и причащался Святых тайн, а по праздникам только и отличался от всех на общих фотографиях: как-то по-особенному закатывал глаза.

А тут уж и срок подошел. И мне как старосте тюремного прихода очень хотелось помочь ему, такому беспомощному, с поисками жилья.

Читать далее «ОН ХОТЕЛ ЖИТЬ…»

В гостях у батюшки Серафима

Господь при рождении дал мне многое, и даже плохое зрение, чтобы лучше слышать и чувствовать. Так заботливо пеленает любящий родитель ручки младенца, дабы они не повредили малышу.

С трудом вспоминаю черты врача, который в далёкие восьмидесятые сообщил мне, что  перспективы обрести зрение окончательно перестанут меня волновать через пару-тройку лет.  По его мнению, к этому времени я должна буду распрощаться с его остатками, за которые так отважно боролась с пол­­утора лет. Как я ему благодарна! Если бы не он, я никогда бы не научилась вязать, писать и готовить еду не глядя. А главное, не стала бы учить молитвы наизусть.

Слава Богу за всё!

Часто  вспоминаю милую женщину трогательного возраста, в котором теряет смысл подсчёт даже десятилетий. Я повстречалась с ней на автобусной остановке по дороге в Академгородок Новосибирска, где прожила много лет.

Тепло одетая, закутанная в белый пуховой платок, она неожиданно ловко балансировала на гребне сугроба, заботливо оставленного снегоуборщиком на обочине. Я не могла не окликнуть её, чтобы предупредить об опасности. Но увидела нечто! Её светлое, будто яичко, приготовленное к Пасхальному убранству, лицо светилось изнутри. Голубые глаза, сохранившие в себе кусочек небесной выси из детства, искрились. У меня перехватило дух, но я взялась объяснять ей, насколько опасно стоять так близко к дороге.  Вскоре я поняла, что она почти ничего не слышит. Она, увидев мою растерянность, решила внести ясность и начала свой рассказ:

Читать далее «В гостях у батюшки Серафима»

Не искать иных чудес

Знания о Боге скрывались и стирались из памяти людей советского общества в течение многих десятилетий, но душа человеческая, не подчиняясь законам диалектического материализма, всегда ищет созвучное себе. К сожалению, не всякому ищущему удается миновать множество ловушек, расставленных по дороге к правде, и не пойти по опасному пути, на который указывает яркая и завлекательная «стрелка»…

Юность Ирины пришлась на начало перестройки. В то время на экранах телевизоров господствовали Кашпировский, Джуна, Чумак. Размах их деятельности был поистине впечатляющ. Есть такое выражение: «Хорошее дело в рекламе не нуждается», – а вот чтобы всучить товар с гнильцой, надо его расхвалить и сделать покрасочней упаковку. Именно в такой яркой, бьющей в глаза «упаковке» и навязывали свой «товар» новоявленные проводники в неведомый мир различных духов.

Позже Ира с изумлением и страхом вспоминала, насколько беспечны и легковерны были она и ее студенческие подружки, бестрепетно вступая на широкий путь массового увлечения мистикой.

Читать далее «Не искать иных чудес»

ПИСЬМА СЕБЕ

– Кем ты хочешь стать?

– Человеком, которым хочется быть.

Ведь совершенно не имеет значения, кто перед тобой – учительница, космонавт, менеджер или буфетчица, но, если человек светел, ясен, полон спокойной уверенности и умеет по-детски радоваться, то ближнему захочется уподобиться ему, перенять это искусство. А то, кем ты хотел стать, кем ты стал – это поблекнет, потому что по-настоящему хочется стать только тем, кому хорошо с собой, так хорошо, что и другим светло бывает рядом.

Учись быть собой, погружаясь во внутреннюю тишину и темноту до тех пор, пока не почувствуешь свет, который будет расти и постепенно прольется наружу, тогда и ты выходи вовне, к людям, являя им человека, которым захочется быть.


Мы постоянно что-то считаем – то деньги, то дни до отпуска, то соседа дураком…

Но кому от этого радость?

От этого счета только волнение, возбуждение и томление духа. Однако можно считать с пользой. Например, считать звезды. Главное помнить, что небо недаром похоже на море, а потому считать звезды необходимо так же, как ловить рыбу – в тишине, чтоб не спугнуть.

Раз, два, три…


Ты никогда ничего не увидишь, пока не прекратишь везде искать глазами зеркало. Смотришь на собеседника, а не видишь его, слушаешь, а не слышишь, потому что непрестанно думаешь: «А нравлюсь ли я ему? А что он про меня сейчас думает? А что он будет думать после?». И так ко всем, со всеми, всегда… один и тот же вопросительный, ищущий взгляд: «Ну как я тебе?».

А что ответят глаза напротив – этого ты никогда не поймешь, потому что в своей тревоге видишь только свое отражение, ты зациклен на себе и в других видишь свои страхи.

Разбить зеркало – хорошая примета. Разбей, но не смотрись в осколки, а просто выбрось, выдохни и оглядись кругом, тогда увидишь и почувствуешь любовь, которая не ищет своего и ничего не требует. Всё хорошо.


Ты можешь бросить курить, пить, смотреть телевизор… очень много чего бросить, чтобы стать свободнее, но бросишь ли ты себя?
Нет, не с крыши многоэтажного дома – это не сделает тебя ни выше, ни сильнее, напротив, будешь мокрым пятном внизу. Себя освобождают иначе – малыми шагами: победи в споре себя – это всего сложнее, когда знаешь, что прав, но не доводишь до победы над другим, оставляешь, понимая, что любовь выше справедливости. Когда обидевший тебя просит у тебя же помощи – помогаешь ему от души, даже если предаст снова, ты помнишь, что любовь выше справедливости.

Теперь ты начинаешь уступать места не только пожилым людям, инвалидам, беременным женщинам и пассажирам с детьми, но любому ближнему, каждому. И где будет твое место? Ты уже не в вагоне, ты ведешь состав, а в конце тоннеля ослепительный Свет, от которого нечем укрыться тому, кто обе руки подал ближним.


Всё ощутимее кругом некрофилия – влечение к неживому: наши телефоны стали наши друзья, машинам дают имена, поглаживают блестящий пластик… Чуткие к моде женщины стремятся заменить живую плоть силиконом, гелем, синтетикой. А только всё это напрасный труд, ведь жизнь всегда побеждает, потому что воскрес Спаситель. Пасха – не есть памятная дата, потому что нет больше дат, даты жизни-смерти зажимали человеков в маленькую черточку между, но эта линия теперь перечеркнута, а через крест открывается путь вверх, которому нет конца. Мы все жители чудо-острова Пасхи, наша Радость постоянна, и даже Сизиф катит свой могильный камень подальше от кладбища.

Смерть, где твое жало?

 


Как ты подходишь к младенцу? Что делаешь с ним? Ты качаешь его колыбель, легко, взад-вперед, вдох-выдох… поешь песню, где бывают странные слова, но всегда ясный ритм. Ты улыбаешься ему, учишь его ощущать и рассматривать собственные руки, пальцы; называешь его имя, чтоб он привык к этому звуку; ждешь, чтоб он задремал, а потом тихо выходишь из комнаты, продолжая улыбаться. Так нужно быть и со взрослыми.

– А я не знаю, как с младенцами обращаться… я теряюсь и боюсь.

– И что же ты тогда с ними делаешь?

– Не трогаю их вовсе.

– Так нужно быть и со взрослыми.


Женщину влечет юг, желание уснуть в его обжигающих объятьях среди цветов и плодов изобилия. Мужчина идет на север, оставляя первые следы на белом, огнем побеждая лед.

Ты можешь избрать и Срединный Путь – на восток. Но и там будешь холоден в предрассветный час и горяч в лучах восходящего солнца. Если можешь светить – иди на запад, где давно ночь, а человека ищут с фонарем, но не находят, ибо он тёпл и не дает ни жара, ни тонкого хлада.
Не играй в карты, география тут бесполезна.

Просто встань и иди на все четыре стороны – таков твой Путь, твой крест.


Слухи о том, что современный человек вот-вот утонет в информационных потоках явно преувеличены. Человек теперь проводит большую часть жизни в неосознанных, случайных и хаотичных движениях: покупает футболку с надписью о любви к Нью-Йорку, толком не зная, где этот Нью-Йорк, а главное – зачем он нужен ему тут, в Орле или Саратове; покупает пирожок, не зная точно, из чего и как он сделан; по памяти может рассказать несколько голливудских сюжетов, да и то имена спутает. А человек традиционного общества плавно качался на волнах знания, делавшего весомой и осмысленной каждую деталь быта: любая баба точно знала, что означает лебедь или лягушка на переднике или полотенце, где и почему вышито дерево; когда и с чем пекутся пироги; и очень многие хранили в голове запас сказок-песен, которых бы на тысячу и три ночи хватило.

Потоки нынче бурлят, да глубина — по щиколотку.

ИВАН НЕИЗВЕСТНЫЙ

Иван Неизвестный — так звали друга моего отца, который часто заходил к нам на огонёк, когда мы жили в рабочем бараке на Крайнем Севере, где родители трудились на строительстве Ждановского горно-обогатительного комбината, а мы с братом постигали азы школьного знания. Отец работал шофёром, а мать трудилась в рабочей столовой.

Мы только-только приехали из деревни, где Хрущёв совсем завинтил гайки и выживать с детьми стало тяжело. Вот потому наши родители и завербовались на Север. Они, слава Богу, работали в леспромхозе, колхозниками не были, и паспорта у них были на руках. А колхозников не отпускали, не выдавал им на руки паспорта председатель.

Барак был на 16 отдельных небольших «квартир» — комнат, в которых размещалось человек 50, а то и 60 рабочего народа и детишек. Шумное, но веселое было сообщество, строившее светлое будущее, т. е. коммунизм. Кого в нашем бараке только не было! Тут и русские, и украинцы, и белорусы, и армяне, и молдаване, и даже азербайджанец какой-то был. Одним словом — половина национальностей Советского Союза с разными фамилиями и именами. Я и сейчас помню эти фамилии, помню многие подробности этого ушедшего навсегда отрочества. Семь лет наша семья жила на Севере, зарабатывая тот самый «длинный рубль», за которым и приехала, чтобы купить потом себе дом в Лодейном Поле, недалеко от родной деревни отца, моряка-балтийца и героя-фронтовика. Читать далее «ИВАН НЕИЗВЕСТНЫЙ»

Добрая земля

(Заметки о народной педагогике)

«Посеянное же на доброй земле означает
слышащего слово и разумеющего, который
и бывает плодоносен».
Матф. 13.23.

За стенами церкви мирская жизнь (а какая она нынче…), и вот мы готовы противопоставить ее церковной, отрицаем даже. Порой христианское чтение, не всегда верно понятое, туда же: «Мир во зле лежит»… Жизнь мирская и жизнь церковная… как их соединить? – жизнь-то у человека одна. Но, верится нам, что все мирское – необходимо, что от Бога оно, и современную жизнь одухотворить можно. И это не легче и не труднее, чем в апостольские или в какие иные времена. Мирская жизнь это наша плоть, всегда при нас: подступает помыслами, течет какими-то своими путями, воспоминаниями – «звук глухой в лесу ночном». Это земная персть, поле битвы и брани нашей… и это от Бога. Мир лежит во зле (т.е. доступен злу, греху), но он не зло – он от Бога. Часто с упрямой энергией новообращенных, мы корим мирскую жизнь и так и сяк… Ну что же, и это по-русски… и это пройдет.

В этих кратких заметках попытемся обозначить какова была она, эта мирская жизнь в не столь отдаленные времена у нашего народа. Какова была степень одухотворённости ее, что такое «народное православие», что такое Традиция (а она и есть проявлением единства мирской и церковной жизни). Речь пойдет о такой области традиционной народной культуры, как народная педагогика. Читать далее «Добрая земля»

Свинцовые косы

– На нашем берегу ночь стояла дремучая, такой густой тьмы я никогда в жизни не видела. На подходе к реке было так много милиции, что протиснуться к пристани было невозможно. На правый берег переправлялись на паромах, катерах, лодках. Призывников встречали военные и сразу отправляли на станцию. Мама моя с кумой хотели перебираться вплавь, но Волга так разволновалась, так расчувствовалась, словно знала, что в последний путь провожает, и женщины наши плыть не решились. Они долго шли по берегу, наткнулись на удильщика, он и перевёз преданную двоицу на берег расставаний. Несколько километров до станции шли пешком, а там мама у самого эшелона папу и отыскала. Уже из вагона папа крикнул: «Ириша, только Томочке косы не стриги!»

А в конце лета в праздник Сретения Владимирской иконы Божьей Матери мы получили единственное письмо от папы. Он воевал под городом Великие Луки. Как папа наказал, продали всё: свиней, козу, кур, всю его одежду, только образ Богородицы берегли.

Помню, я маленькая совсем, а папа несёт меня на руках в громадный собор, что красовался на крутом волжском берегу. Я такой красоты, как наш пятиглавый Покровский собор, не забуду никогда. Пять вызолоченных куполов в солнечный день были видимы на 15–20 вёрст окрест. Рядом с царственным храмом красовались церковь Живоначальной Троицы и колокольня. Эту нашу городскую нарядность испоганили, маковки сорвали, иконы пожгли, а сосуды богослужебные, кресты, оклады иконные – всё на переплавку пустили, одежды священников, покровы напрестольные на половики и тряпки изодрали, мы всем городом взвыли, когда из икон кормушки для скота мастерили, а сколько ликов святых на собачье жильё пошло. Прости Господи! Помню запах костра, странный он был, ладан напоминал, а дымовая завеса возносилась в небо и пахла смирной. Папа выменял у солдат икону Владимирской Божьей Матери, вот эту, – и бабушка показала на образ, который висит над моей кроватью с рождения.

– В тот год осени почти не было, студёная зима подоспела рано. Около дома мы выкопали траншеи, женщины лопатами работали, а мы вёдрами таскали вымерзшую землю. За городом вначале копали окопы все, кто у церковного клироса собирался, а потом и вся улица Пушкина пришла, а за ней и Урицкого, и Володарского. Мама с подругами кирками и ломиками раскалывали землю, а мы вручную выкидывали обмёрзлые земляные глыбы. Озябли, есть хотелось, а я всё мнила, что окоп мой папе достанется. А потом налетели «лаптёжники» и давай бомбить, гул от «юнкерсов» ярый исходил, я от страха коченела. Рвануло рядом с блиндажом, в укрытие никто не успел. Маму отшвырнуло взрывной волной, а меня покорёжило, осколки попали в грудь, шею и голову, а самый большой в косах запутался. Очнулась, а вокруг меня соседские ребятишки лежали и родители вперемешку. Алый снег перемешался с грязью, и всё это каменело на глазах. Потом в госпитале меня подлечили, только ранение в грудь давало о себе знать, от попавшей слякоти сильнейшее нагноение образовалось, вылечить не могли. Раз в три дня мама сажала меня на санки и тащила на перевязку через обледеневшую Волгу на правый берег. Госпиталь на нашем берегу «лаптёжники» разбомбили сразу, как мама меня увезла домой. От врачебного дома остались только дымок и кирпично-чёрная россыпь.

На мой день рождения, после Рождества, похоронка пришла. Папа пропал без вести. Только маму знать надо было. Её ни война, ни холод, ни голод остановить не могли. Мама молилась, писала, ходила, просила, но о муже своём знать хотела всё: где? когда? Веровала, что недоразумение, надеялась, что папа ранен или контужен. Мама большая постница была, всё, как положено уставом церковным, соблюдала. Таких-то, как мама, Богородица завсегда услышит. Как блокаду Ленинграда прорвали, так мы ответ и получили. Папа утонул в Ладожском озере. В декабре сорок первого. Он возглавлял продовольственный обоз, который прорывался к блокадникам. Сидел за рулём первой полуторки, в ней и ушёл под лёд во время налёта смертоносной стаи. Размашистая могила у папы, «Дорогой жизни» он одним из первых шёл.

Она замолчала. Глядя на неё, я стыдливо косился на подарочную коробку, приготовленную для моего крестника, на которой было написано: «Предлагаем Вам один из легендарных самолётов Второй мировой войны, грозный истребитель танков «Юнкерс Ju-87G2», который стоял на вооружении фашистских оккупационных войск! Этот истребитель долгое время был настоящей грозой неба, наносящей ощутимый урон нашим боевым танковым частям. Он был одним из массовых летательных аппаратов, созданных немецкими конструкторами из конструкторского бюро «Юнкерс». Вооружён он был мощными пулемётами и длинноствольной 37-мм пушкой. У него изящные, хищные линии, за которыми скрывается огневая мощь того времени и высокая маневренность. Конечно, таких машин сохранилось со времён войны очень мало, но Вы сможете Вашего малыша приобщить к этому историческому раритету. В нём воплотились многие прогрессивные технологии середины тридцатых и начала сороковых годов прошлого столетия. Подарите ему этот набор!»

А бабуля продолжала:

– В крещенские морозы наша сибирская кошка запрыгнула ко мне в постель и давай тереться об меня и урчать, а потом начала вылизывать мне рану, я сначала не давала, боялась. А потом до самого Благовеста я просыпалась каждое утро от нежного мурлыканья и ухода за незаживающей раной нашего хваткого крысолова, а на Вербохлёст хворь моя вся вышла.

Сердечная неугомонность, радость детских воспоминаний не покидали маму моей мамы, и она продолжила:

– Школа была рядом с домом, но её из-за бомбёжек закрыли. Учились дома, окна всегда завешивали одеялами или простынями. Мы всё боялись, разбомбят немцы платину и большой Волгой нас всех смоет.

А в мае на Владимирскую к нам на постой определили трёх красноармейцев, никогда их не забуду. Я сызмальства любила стирать. И так мне в свои одиннадцать лет стирать нравилось, всё чудилось, что папе кто-то стирает сейчас гимнастёрку, шаровары или исподнее. Навалила я в бельевую корзину грязных вещей защитного и белого цвета – и на Волгу, а со мной и соседские девчонки увязались. Пока стирали, так раздухарились, что очередную атаку самолётов не заметили. «Лаптёжник» оторвался от стального косяка, спикировал на нас под адские вопли. Взрывом меня оглушило. Я упала в воду и пошла ко дну. Слава Богу, постоялец наш увидел, как я тону, и прыгнул за мной, схватил за косы и вытянул меня, а немец всё осыпал и осыпал нас пулемётными очередями.

Рассказывая, она словно пребывала там, на волжском берегу. Бабуля была потрясающе улыбчива.

Ещё раз я посмотрел на модную цветастую коробку: маскировочный окрас, на крыльях чёрные кресты, свастика на хвосте, а на разрисованном фюзеляже скотская змеиная пасть, а под ним полыхающая Русь, Волга и моя бабушка. Я читал и не верил своим глазам:

«С помощью подробной инструкции малыш сможет подготовить всё необходимое для изготовления модели. Сможет самостоятельно или с Вашей помощью склеить модель с помощью клея, входящего в набор. И затем раскрасить самолёт в соответствии с боевой окраской техники военного времени. Процесс сборки модели способствует развитию мелкой моторики рук, усидчивости, повышенной внимательности. Пусть у Вашего малыша появится уникальное увлечение, и со временем внушительная коллекция моделей летающих моделей всего мира. Начните с этой модели создание коллекции уникальных игрушек! Рекомендуется для детей от 8–12 лет и старше».

– Через некоторое время защитники наши нас покидали, напоследок они оставили нам две банки тушёнки, куска три сахара и морковный чай, в тот день я впервые насытилась за первый мёрзлый военный год. Спаситель мой на папу был похож, высоченный, светловолосый, голубоглазый. До войны он работал плотником в Боголюбово, что под Владимиром. Он носил сильно полинявшую гимнастёрку, на которой выделялось несколько маленьких латок, на петлицах три треугольника, а на пряжке рыжего ремня сияла звезда. Грудь солдата украшала медаль на багровой колодке с красной надписью «СССР». Помню сверкающие его начищенные сапоги и автомат с круглым диском.

Поздней осенью пришло письмо от нашего гостя, он воевал под Волховом, был ранен во время налёта «юнкерсов», а в госпитале повстречал моего папу, который строго-настрого приказывал мне не стричь косы.

Бабушка расплела свинцового цвета косы и расчёсывала их гребешком моей прабабки, который когда-то смастерил её погибший муж. Урчала трёхцветная персидская кошка, лежавшая на коленях у говорливой старушки, а вокруг образа, дарованного Вселенной Евангелистом Лукой, кружила тополиная кидь.

Я вышел на лестничную площадку, открыл мусоропровод и отправил в последний путь «штуку» – это грозное оружие люфтваффе.

Александр Орлов

 

    Клирос – в Православной церкви место, на котором во время богослужения находятся певчие и чтецы.

     Юнкерс Ю-87 «Штука» (нем. название «Юнкерс», рус. прозвище «певун», «лаптёжник», реже — «лапотник»; нем. Stuka =Sturzkampfflugzeug — пикирующий бомбардировщик) — одномоторный двухместный пикирующий бомбардировщик и штурмовик времён Второй мировой войны. Отличительными чертами самолёта стали крыло типа «перевёрнутая чайка», фиксированное неубирающиеся шасси и рёв сирены при пикировании.

 

Парабеллум

– А как ты встретил своего первого немца?

Дед ответил:

– Он пришёл сам, воровал у нас яйца в курятнике. Здоровенный такой, рыжий, коротко стриженный, весь в веснушках. Рукава серого кителя закатаны по локоть, широкие форменные брюки, вычищенные сапоги. В левой руке  – стальная каска с яйцами, а в правой – парабеллум, направленный на меня.

– А потом, что потом?

– А потом я и ещё несколько моих сверстников проследили, как двое немцев ушли за околицу.

Ему было тогда пятнадцать.

– У вас было оружие? Откуда?

– Оружие мы находили повсюду, без оружия никого не брали в партизанский отряд. Мы, подростки, заигрывались в войну, сражались в окопах среди убитых красноармейцев. Обращаться с оружием не умели, точнее – только учились; случалось, и себя, и друг друга в этой боевой забаве калечили. Читать далее «Парабеллум»